На горных козлов охота разной бывает. В зависимости от года. Их в один год дэвы, а в другой – пари пасут. Чередуются. Если дэвы присматривают, охота удачной бывает: дэвы – ленивые, о козах плохо заботятся. Когда пари пасут – год для охоты несчастливый. Пари охотника издали замечают, кричат козлам: «Мусульмане пришли». Те убегают. Летом и осенью охотятся по-разному. Летом заранее высматривают: днём – где козел пасётся, а вечером – где ночует. На следующий день козел пастись приходит, его подстерегают, убивают. Козу с козлятами убивать нельзя. Осенью козлы к козам приходят. Охотники знают дороги, по которым козлы своё стадо водят, в тех местах маленькие хижины из камней строят, в них сидят-прячутся, оттуда козлов стреляют. Дед Мирбобо, отец усто Джоруба, в давние времена в хижине восемь суток просидел, трёх козлов убил.
На сурка с водой охотятся. Нору водой заливают, сурок выбегает, его палкой бьют.
Медведя, в засаде сидя, из ружья бьют.
Как на Зухура охотиться? Мне его повадки самому определить надо. Самому решить, в каких местах его взять удастся.
Усто Джоруб, искусству меня учивши, говорил: «Охотник-стрелок осторожность соблюдать должен. Зверя трудно убить. Но трудно и свою жизнь сохранить. Охотник-стрелок о двух вещах помнить-заботиться должен – как зверя взять и как самому не пострадать, с гор без урона для себя спуститься».
Думаю: как разом и Зухура взять, и невредимым уйти. Потом думаю: не время сейчас о том думать.
До Дед-камня, за которым наше пастбище начинается, дохожу. Проходя, до камня дотрагиваюсь, чтобы удачу дал. За камнем позади каменная хижина стоит, в которой летом пастухи живут. Рядом – очаг, из камня сложенный.
– Иди, Тыква, посмотри, не прячется ли кто в хибаре, – Гург приказывает.
В хижину захожу. Пусто. Голо. Как будто бесы хулиганили.
– Чё тут за свалка? – Гург входит, спрашивает. – Разве люди так живут?
– Вазиронцы, – говорю. – Они здесь жили. Когда прогнали их отсюда, второпях собирались.
– Тряпки, войлоки… Зачем? – Гург говорит.
Оглядел. На пол земляной сплюнул:
– Тут ночуете?
– Здесь, – говорю. – Дом это.
– Дом? Хата в крытке и то лучше, – Гург говорит. – Стены каменные, пердячим паром провоняли… Я бы снаружи спал. Холодно, да на свободе. Лежишь, звезды над тобой…
Вне дома спать нельзя. Неподалёку – Кухи-Мурдон, страшное место, опасное. Гора, на которой дэвы своих мертвецов хоронят.
Один человек – не наш, чужой, – из города приехал – тоже под открытым небом ночевать задумал. «Очень у вас душно. Я свежий воздух люблю», – сказал. Отговаривали его, не послушал. Курпачу на траве расстелил, одеяло взял, лёг. Утром люди проснулись – нет того человека. Курпача и одеяло остались. Одежда вокруг разбросана. Человек пропал. Искали, не нашли. Время прошло, мальчишки ревень на склоне под пастбищем собирать пошли – тело того приезжего нашли. На камнях голый лежал, зверями-птицами обглоданный. Но все равно знающие люди на теле знаки различить сумели. Сказали: «Дэвы его умертвили».
Но я того Гургу объяснять не желаю.
Тем временем караван приходит.
– Тыква, иди разгружай, – Гург приказывает.
Разгружаю. Из нашего кишлака мальчишки, которые ослов гнали, – помогают. Поклажу с ослов снимаем. Ковры снимаем, неподалёку расстилаем. Один для Зухуршо. Поодаль другой – для шакалов… Ящик с водкой к Зухурову ковру относим. Вьюки, мешки, канистры с водой к пастушеской хижине переносим. Большой котёл возле очага ставим.
Гург говорит:
– Тыква, за огнём будешь следить. Дрова рубить.
Подзывает Шухи, приказывает:
– На перешеек иди. Возле кучи камней садись, за тропой следи. Чтобы никто втихаря не подошёл.
– Пусть Тыква туда идёт, – Шухи говорит.
Гург железные зубы скалит:
– Шухи, пургу не гони. Иди!
Шухи говорит:
– Ладно. Если Тыкву на камнях посадить, разве что-нибудь хорошее вырастет?
Автомат берет, уходит.
Зухур на ковре, опершись на подушки, лежит. Шакалы кружком сидят. Я дрова-хворост рублю-ломаю. На Зухура незаметно поглядываю. Как его брать, прикидываю. Занбур-повар огонь разжигает. На очаге котёл установить мне приказывает. Масло в котёл льёт, калить начинает.
– Руки вымыть не из чего, – говорит. – Тыква, я в хижине кувшин видел. Иди, принеси.
В хижину иду. Кувшин справа на полке на стене стоит. Беру кувшин, вдруг вижу: под полкой в углу камонгулак, лук-праща, стоит. Когда я в первый раз сюда заходил, лука не заметил. Был он здесь или не был? Дедушку Абдукарима вспоминаю. «Держи лук покрепче, – дедушка говорил. – Вот так, Карим, молодец. Теперь тетиву натягивай…» Кувшин назад на полку ставлю, лук, как дедушка учил, в руки беру. Хороший лук, мощный. Думаю: «Зачем он мне? Из лука только птиц бьют. Может быть, знак это? Или, может, деды-духи мне лук как оружие дали? Если они, то им лучше знать… Или вазиронцы, когда их Зухур с нашего пастбища прогнал, в спешке вещи собирая, в хижине лук забыли? Возьму. Если знак – хорошо. Если пастухи лук оставили – тоже ничего плохого не будет».
