Нечистое место, больное. А вода, наверное, чистая, хотя, может, из нечистого источника вытекает. Даже нечистая вода если быстро течёт, то три оборота по течению сделав, чистой становится.
Голову на берегу, на камни бросаю, к воде подхожу. Рубаху снимаю, от крови Зухура отмывать начинаю. Все время по сторонам оборачиваюсь. Слежу. Прислушиваюсь… Плохо будет, если дэвы меня врасплох застигнут. Никого не замечаю. Ничего не слышу, лишь ручей тихо журчит. Воздух неподвижно стоит. Рубаху сначала семь раз в воде простирываю, один раз землёй оттираю и ещё один раз споласкиваю – положено, если от свиньи или собаки нечистота на одежду попадёт.
Теперь рубаха чистой сделалась, мокрую на себя надеваю. Нельзя в горы, на кладбище дэвов, голым, без рубахи идти. Голову Зухура беру, через ручей перепрыгиваю.
Раньше на границе стоял, теперь во владения дэвов вломился. Думаю: может быть, голову Зухура им надо отдать? Скажу: гостинец, подношение принёс… Не знаю, нужна им голова или не нужна, но своё к ним уважение покажу.
К мёртвым дэвам обращаюсь.
– Извините, – говорю, – обидеть вас не хочу. Не по своей воле ваш покой нарушаю.
Подниматься начинаю.
Никакой растительности – ни деревьев, ни кустов и даже трава не растёт. Одни лишайники местами камни покрывают. Некоторые чёрные, другие такого цвета, какой на ладонях у девушек бывает, когда они их хной для красоты красят. Камни будто пятнами крови – свежей и давней, засохшей – вымазаны.
Чувствую, будто рядом кто-то идёт. Шагов не слышу, внешности не вижу, но чувствую, что-то большое и невидимое рядом со мной присутствует.
Дедушка Абдукарим, когда живой был, меня учил, «Карим, – говорил, – на всякое дело умение нужно иметь. Опасно с дэвом встретиться. Но если знаешь, что делать, то не страшно. При умении можно и с дэвом совладать, без вреда для себя уйти».
Останавливаюсь, имя Аллаха произношу, «Во имя Бога, милостивого, милосердного», – громко говорю. Дальше иду. Чувствую, невидимый не уходит. Рядом идёт, Божьего имени не боится. «Может быть, ангел мне послан?» – думаю.
Потом слышу: где-то на востоке, далеко за горой – вертолёт стучит. Тихо, едва различимо стучит…
Пятнадцать сорок пять. Ждать знахарку нет смысла. По оптимистическим прикидкам, прибудет минут через тридцать. По реалистическим – через час.
– Летим на пастбище, – говорю Ястребову.
Он разглядывает меня с весёлым любопытством:
– Насколько понимаю, торопишься начистить ему рыло.
– Не угадал.
– Ну, не орденом же будешь награждать.
– Он дал мне слово и нарушил. Я такого не прощаю. Отвезу в Ворух и при всех разжалую в рабочую скотину. Дрова будет рубить. Или отдам какому-нибудь мужику, чтоб огород на нем пахал…
– Н-да, серьёзно. А чего вдруг загорелось? Подожди, пока сам вернётся.
– Принцип. Афган научил: задумал важное дело – делай сейчас же. Отложишь на вечер, а днём тебя убьют.
Ястребов усмехается:
– Одобряю.
Пилот стоит у вертолёта, разминается, потягивается. Ястребов подходит, обнимает его за плечи:
– Тарас, не в службу… Давай ещё в одно местечко сгоняем.
– Серёга, это ведь не такси. Боевая машина.
– А у нас именно боевой вылет. Диктатора отправляемся свергать. Ордена тебе, конечно, не дадут, но поглядеть будет любопытно.
– Ну, если диктатора… – ворчит Тарас.
Сообщаю направление. Ястребов садится в кресло правака, штурмана-оператора. Справа и чуть позади пилота. Я располагаюсь по правому борту. Вертушка взлетает.
Шестнадцать ноль пять. Разглядываю в окно вид на пастбище. Внизу разворачивается в длину с востока на запад обширная плоскость. На северо-западной оконечности пастбища виднеется небольшое строение. Рядом несколько пятнышек, по цвету отличных от растительности. При подлёте становятся узнаваемыми детали. Строение – пастушья летовка. Два цветных прямоугольника – ковры, большой и малый. Яркое пятнышко – туристская палатка. Начинаю различать людей – муравьёв, сгрудившихся на ковре.
Ястребов оборачивается, знаками показывает: ларинг возьми. Ларингофон висит рядом на кронштейне. Надеваю. Голос Ястребова в наушниках комментирует:
– Царская, мать его, охота. Идиллия…
Идиллия, факт, но вряд ли для Зухура. На большом ковре скопилось слишком много муравьёв. Около десятка. Должно быть трое – Зухур и два его питекантропа. Духи обязаны сидеть отдельно. Зухур боится своих гвардейцев, но вместе с ними за один дастархон не сядет. Ниже его достоинства. Вывод? Вернее всего, духи распоясались на воле. Нагло уселись рядом с Зухуром. Или загнали его в палатку, а сами заняли почётное место. Ликвидировали? Маловероятно. В последние дни в Ворух не приходила извне даже собака. Стало быть, принести приказ было некому. Да это, в общем, не существенно.
Вертушка снижается. Зависает метрах в пятнадцати над землёй. Духи вскакивают. Оружие кучей свалено рядом. Духи хватают автоматы, рассредотачиваются.
Пилот прекращает снижение. Слышу, Ястребов спрашивает:
– Что за архаровцы? Твои?
– Зухурова гвардия!
– Я было решил, не к тем залетели. Сам-то он где?
– Хрен его… В палатке прячется.
Голос Тараса в ларинге:
