Тетиву снимаю, сворачиваю, в карман кладу. Лук без тетивы от простой палки ничем не отличается. Пусть думают: «Тыква-дурачок с кривой палкой ходит». Кувшин беру, Занбуру отношу.
– Палку зачем притащил? Дров много, – Занбур говорит.
– А, палка, – говорю. – Палка, да…
– Дурак ты, Тыква, – Занбур говорит. – Полей на руки.
Руки моет, мясо режет…
Потом Шухи от харсанга приходит.
– Тыква возле плова на кухне, а я палец сосу? Несправедливо. Теперь пусть Тыква возле кучи сидит. А я тебе, Занбур, помогать буду. Ты не против?
– Мне бара-бир, без разницы, – Занбур говорит.
Говорю Шухи:
– Автомат дай.
– А кривая палка у тебя зачем? – Шухи говорит. – Увидишь врага, палку на него наставь и кричи: «Ту-ту-ту!» Но смотри, всю обойму разом не выпусти. Короткими очередями бей…
– Ладно, – говорю.
– Неправильно сказал. Скажи: «Пост принял».
– Пост принял, – говорю.
Шухи меня по лбу пальцами щёлкает:
– На боевой пост шагом марш!
К харсангу иду, сажусь, тетиву к луку прилаживаю. Если деды послали, может, лук особенный. Разглядываю. Обычный лук-праща, из ветви иргая, кизильника, сработанный. Две тетивы из бараньих кишок рога лука стягивают. Посредине меж тетивами – перемычка: кусочек тряпки нашит. Лук испытываю. Камешек малый – с перепелиное яйцо – беру, в тряпицу закладываю и тетиву на всю длину руки оттягиваю. Хороший лук, мощный. У нас в Талхаке и старые, и малые из камонгулаков стреляют, птиц бьют. Но этот лук натянуть, который мне деды-духи послали, ни у старика, ни у ребёнка сил не хватит. Большой камешек – с куриной яйцо – нахожу, в лук-пращу закладываю.
Шаги слышу, сажусь, лук-пращу рядом кладу. Спросят: «Зачем лук?» – «Перепёлок настрелять, чтоб плов слаще был», – скажу.
Из-за Дед-камня Зухур выходит. Спиной к Деду-камню встаёт, ремень на штанах, озирая окрестности, расстёгивает… Меня замечает.
– Чего уставился?! Отвернись, скотина, – кричит.
Отворачиваюсь. В уме за один миг много мыслей проносится. «Знаки не зря были… Зухур сам ко мне пришёл… Сейчас не убью, возможность упущу… Будет ли другая?.. Деды-духи камонгулак послали… Они знают… Они знак дают: Зухура из лука-пращи убить возможно… Иначе не послали бы… В голову или грудь бить?.. В грудь легче попасть… Если в голову – вернее убить… До Зухура – тридцать шагов… Уверен – точно попаду… Если не убью, а только оглушу, подбегу, ножом дорежу… Если закричит, пусть кричит… Не смогу живым уйти – значит, так тому и быть… Пусть будет, что будет…»
Лицом к Дед-камню поворачиваюсь. Вижу: Зухур на корточках сидит, тужится. Теперь знаю, какой для охоты на Зухура способ есть… Его, когда он испражняется, бить следует.
Лук беру, тот же камень в тряпицу вкладываю. Во весь рост встаю. Говорю: «Не мои руки – пира святого Довуда, всех охотников покровителя, руки». Лук до отказа натягиваю.
Страшная сила меня одолевает. Как в увеличительное стекло Зухуршо вижу. Бородавки, родинки и все прочее, как будто я своё лицо вплотную к его лицу приблизил, разглядываю. На меня не смотрит. В середину лба целюсь, камень выпускаю. Камень Зухуру в середину лба бьёт, назад отбрасывает. Зухур на спину падает.
Думаю: «Если ранил или оглушил, добить надо». Быстро спускаюсь, к Деду-камню спешу, на бегу нож вынимаю. Подбегаю, Зухур лежит. На спину упал, свой помёт телом накрыл. Смотрю, камень глубоко в лоб ушёл. Наверное, череп проломил, в кости застрял. Ногой Зухура потолкал – мёртвый.
Рядом с тушей Зухура присаживаюсь. Однако осторожность соблюдаю. Может, ещё оживёт. Если бы медведя или козла убил, горло бы перерезал, тушу головой вниз по склону передвинул – чтобы вся кровь вышла.
Тушу Зухура на живот переворачиваю. Шея у него толстая, жирная. Пальцами на шее позвонки нащупываю, между двумя позвонками острый конец ножа втыкаю. Удивляюсь – нож легко входит, хрустит. Голову отрезаю. Думал, струя ударит… Нет, кровь, как из опрокинутой бутылки, вытекает. Нож о рукав Зухура вытираю, в ножны кладу. Голову за шерсть беру: из неё кровь капает, чёрная, тягучая. Кровь о траву вытираю, чтобы свою одежду не замарать.
Голову беру, к харсангу возвращаюсь. «Брать лук или не брать?» – думаю. Потом думаю: «Зачем он теперь?» Как уходить буду?
Три пути есть.
Слева от Дед-камня – на западе – ущелье есть, узкая расселина, вверх по горе поднимается. По нему пролезть, на гору забраться – дальше пути нет, за горой ущелье, а за ущельем – гора Кухи-Мурдон. Дорог туда нет, там человеческие владения заканчиваются, дэвов владения начинаются. Люди туда никогда не ходят. До границы человеческих владений дойду, остановлюсь, шакалы меня догонят, схватят.
К щели, что в гору ведёт, пробираюсь. По узкой щели-ущелью подниматься начинаю. Голову неудобно нести. Шерсть на Зухуровой голове короткая, из пальцев выскальзывает. Рот ему открываю, два пальца левой руки – указательный и средний – в пасть, под язык, запускаю, изнутри нижнюю челюсть зацепляю, а большим пальцем снаружи, под подбородком прижимаю, придерживаю. «Мёртвый, – думаю. – Не укусит». Так ловчей нести. По щели поднимаюсь, наружу, на гору вылезаю, из-за камня выглядываю.
