Вертушка поднимается над хребтом, вдоль которого тянется пастбище. Горные отроги внизу плывут, точно складки измятого бурого одеяла. Такими укрываются в детских домах. На северо-западе одеяло окаймляет охряная полоса. Гафур тычет в окно в ту сторону и кричит, пытаясь переорать рёв двигателя:
– Кухи-Мурдон!
На подлёте понимаю, почему про гору рассказывают сказки. Пологая стена цвета ржавчины поднимается уступами. На ней, точно могильные обелиски, в беспорядке разбросаны выходы тёмных скальных пород.
Шестнадцать двадцать. Гафур, глядя в окно, тычет пальцем – указывает вниз. Перехожу к левому борту. Внизу, по одной из террас в нижней трети склона движется маленькая человеческая фигурка. Гуломов. Возвращаюсь к правому борту, надеваю ларинг.
– Тарас, слева от тебя. Видишь?
– Вижу.
– Сможешь сесть?
– Ща узнаем.
Разворачивает машину, снижается. Сообщает:
– Облом. Уклон восемь градусов. Не хочу рисковать.
– Неужто зря летели?
– Могу подвиснуть. Площадка широкая, ветер позволяет…
Он подводит вертушку носом к склону, на высоте зависает над террасой и плавно опускается вертикально вниз. Вижу Гуломова. Стоит неподвижно справа от снижающейся машины. Попыток бежать не предпринимает.
Вертушка подвисает над самой площадкой. Голос Тараса информирует:
– Приехали.
Вешаю ларинг на кронштейн. Гафур встаёт, орёт:
– Я приведу!
Отмахиваюсь:
– Отставить. Сиди.
Открываю дверь. Высота – метра полтора. Спрыгиваю, иду к Гуломову. Он не трогается с места. Подхожу. В правой руке бойца – трофей. Зухурова башка.
– Дай-ка.
Гуломов протягивает мне тряпичную петлю, на которой висит голова. Поднимаю её на вытянутой руке. Голова перекашивается набок – грязная тряпица оттягивает ухо. Разглядываю с холодным любопытством. Зухура не узнать. Сейчас он напоминает гнилую дыню в базарной оплётке. Лицо смято, нос разможжен вдребезги, губы расплющены, но крови почти нет.
Мне приходит на ум, что система, вероятно, действует сложнее, чем представлялось. Я считал, что Зухур – всего лишь запал. Шарахнуло и его, да пострашнее, чем Зарину. И этого деревенского паренька тоже зацепило.
Возвращаю трофей бойцу. Спрашиваю:
– Штрафные удары на башке отрабатывал?
Он, мрачно:
– Нет, я вратарь… Когда играем, на воротах стою.
– Неважно. Жёлтая карточка тебе обеспечена. Знаешь, что это такое?
– Конечно. Радио слушаю.
– Так вот, в сегодняшнем матче жёлтая карточка – расстрел.
Боец, мрачно:
– Знаю.
– Факт, знаешь, раз бегством спасался…
– Я не спасался… От них уходил.
– Логика где? – спрашиваю. – Уходил, значит, спасался.
Боец, упрямо:
– Нет. Они шакалы. К ним в руки попасть – позор.
– Предположим. А сейчас почему стоял, ждал? Дунул бы в гору.
Боец выдаёт:
– Вы человек. От людей бегать позорно.
– Хочешь сказать, что смерти не боишься?
– Не знаю…
Подумав:
– Боюсь.
Мгновенно принимаю решение. Порядок превыше всего. Это бесспорно. Однако доблесть и честь по рангу стоят выше порядка. Говорю:
– Слушай внимательно, Гуломов. Что ты убил Зухура, меня не колышет. Мне без разницы, почему, за что и прочее. Но дисциплина есть дисциплина, и в данный момент отпустить тебя невозможно.
– Я не прошу…
– Да погоди ты! Сумеешь сбежать, я на поимку посылать не стану. Понял?
– Нет, не понял.
– Неважно. Подумай по дороге.
Спасти или дать шанс – вещи разные. В последнем случае вероятность реального контакта очень невелика. В самом худшем варианте – это отсрочка смерти. На неопределённое число лет. Награда за доблесть и честь.
– Иди в вертушку.
Подвожу бойца к машине, зависшей над террасой. Гафур открывает дверь. Кричу:
– Залезай!
Гуломов сует голову в дверной проем, хватается за кромку, подтягивается и ловко забирается вовнутрь. В вертолёте поднимает голову, стоит, не зная, куда приткнуться. Вскарабкиваюсь, указываю на место слева от Гафура:
– Садись!
Боец садится. Голову держит на весу. На верёвке. Кричу:
– Чего ты в неё вцепился?! Бросай!
Бросает. Вертушка поднимается, кренится при развороте. Голова перекатывается по полу. Надеваю ларинг, говорю:
– Тарас, ей богу, последняя просьба… Ещё разок – на пастбище. Подсядь, на пару минут.
Молча кивает. Ястребов оборачивается, корчит ироническую рожу.
Шестнадцать тридцать семь. Борт приземляется на пастбище. Духи валяются на ковре. Вывожу Гуломова, веду к ним. Подхожу, командую:
– Встать.
Поднимаются с демонстративной неторопливостью. Гург остаётся лежать.
– Ты тоже!
Нагло таращится. Взглядом ломаю его взгляд. Сдаётся. Встаёт, бурчит на публику:
– Из уважения, командир. Ты такого бандюгана заловил.
Объявляю:
– Этот боец, Гуломов, за проступок будет расстрелян перед строем. Отведёте его Ворух, в расположение отряда. Ты, Гург, – ответственный. Если хоть кто пальцем его тронет, волос у парня с головы упадёт, ответишь лично. Накажу по полной.
Поворачиваюсь, иду к вертушке. Гург кричит вслед:
– Эй, командир, а трупешник? Захвати с собой.
Отрезаю на ходу:
– Тащите сами. Вертушка – не говновоз.
Борт поднимается в воздух. Ястребов оборачивается, знаками показывает: надень ларинг. Спрашивает:
– Теперь куда? В Лондон, Париж? Где ещё будешь наводить порядок?
Отвечаю:
– На сегодня все. В Ворух.
