– Причина? Твое нежелание говорить правду. В сочетании с ним слово «поверь» звучит очень странно. Равно как и твое предложение начать все сначала. Нельзя начинать отношения с недоверия, Льер.
Я смотрела ему в глаза и ждала, смотрела и ждала до тех пор, пока не осознала: ничего не дождусь. Черты Золтера вновь стали жесткими, взгляд – таким, каким он должен быть.
– Что ж, значит, пусть все остается как есть, – резко произнес он.
Чего я ждала, спрашивается?
– Как вам угодно, – ответила, улыбнувшись. – Будьте любезны пригласить ко мне служанок, пусть они вернут мою прическу в то состояние, в котором она находилась до вашего визита.
– Для того чтобы приглашать служанок, у тебя есть фрейлины.
Подчиняясь его магии, лопнул созданный мной полог безмолвия, Льер развернулся и вышел, оставив меня наедине с воспоминаниями о том, как его пальцы скользили по моим волосам, и странным горьким чувством, суть которого я не могла уловить, как ни пыталась.
Классический бал элленари вызывал у меня желание побыстрее с него сбежать, но сегодня все было по-другому. Никто не обнимался по углам (не говоря уже о чем-то большем), никто не смотрел на меня как на «смертную». Ирэя – не в счет. Она сопровождала меня с таким лицом, словно не прочь была свернуть мне шею. В том, что она не прочь, я не сомневалась, но ее присутствие меня совершенно не беспокоило. Гораздо больше беспокоила Амалия, которая выслушала мои слова с каменным лицом и с видом оскорбленного достоинства сообщила, что ради меня готова на все. После этого я в очередной раз уверилась, что желание приблизить ее к себе в качестве фрейлины было преждевременным.
В частности, потому, что сегодня мне пришлось взять ее с собой на открытие, и она держалась так, словно я бросила ее на растерзание своре озверевших от голода диких псов.
Впрочем, пожалуй, это был единственный минус этого бала. В остальном – элленари радовались первым новостям о том, что Пустота замерла, и радость эта была не дикой и не диковинной (назовем это так). Да, вино лилось рекой, и танцы временами напоминали народные пляски, но по сравнению с тем, что мне доводилось видеть раньше, это был просто идеальный бал.
Портьеры подняли, и закатное солнце лилось в зал, золотило крылья, волосы и наряды, плескалось в чашах с напитками, играло на гранях бокалов. Я наблюдала за всем этим с трона, испытывая странную дурноту (пожалуй, это был еще один непонятный момент, потому что стоило мне войти в зал под руку с Льером, как виски сдавило), но то была малость для странностей Аурихэйма, поэтому я решила не обращать на нее внимания.
Мы с Льером танцевали, но это была дань вежливости, не более. Я не чувствовала в его прикосновениях никакого желания их продлить, и стоило музыке смолкнуть, как меня провожали к трону. Это было глупо, это было неправильно, но мне отчаянно не хватало той искры, что горела вчера. Порой настолько отчаянно, что хотелось самой податься к нему, сказать, что мне плевать и на Золтера, и на все, что осталось в прошлом… но я слишком хорошо представляла, чем может завершиться такой порыв, поэтому принимала правила игры. Поэтому с каждой минутой все больше злилась на него и на себя – за то, что вообще поддалась этим глупостям.
По-хорошему мне нужно было искать выход из Аурихэйма, а не тешить себя ложными надеждами, что мы с Льером… мы с Льером – кто? Супруги по законам этого мира, но в Энгерии наш брак никогда не примут. Всевидящий, да Винсент в ужас придет, если узнает, как он вообще состоялся.
Что я позволила мужчине к себе прикоснуться, не будучи замужем, что…
От всех этих мыслей голова шла кругом и становилась тяжелой, поэтому я была искренне рада, когда официальная часть закончилась. Попрощавшись с Лизеей и сказав, что она вполне может остаться (судя по ее счастливому лицу и нескольким танцам с Ронгхэйрдом, их беседа прошла успешно), я с облегчением направилась к себе. Амалию я отпустила раньше, чуть ли не после первого танца, что касается Ирэи, она тоже не изъявила желания праздновать дальше и покинула зал вместе с нами.
– Ты не выглядишь счастливой, – заметил Льер, когда мы шли по коридорам.
Учитывая, что это было чуть ли не первое его неофициальное ко мне обращение, прозвучало оно по меньшей мере неожиданно.
– А должна? – поинтересовалась я.
– Мне казалось, тебе небезразлична участь Аурихэйма.
– Это так.
– Я полагал, что новости о Пустоте тебя порадуют.
– Они меня радуют.
– Ирэя что-то тебе сказала?
Не считая «да, ваше аэльвэйрство» и «нет, ваше аэльвэйрство», сказанных тем же тоном, каким обычно проклинают?
– Нет.
– Тогда в чем дело, Лавиния?
Он спрашивал это так серьезно, как будто ему действительно было дело до моих чувств.
– Немного устала. На балах мне становится не по себе.
Льер вгляделся в мое лицо, кивнул.
– Это нормально.
Я хотела сказать, что это ненормально, но промолчала. Тем более что стоило нам выйти, как мне сразу стало легче. Какой смысл говорить о том, чего нет?
