На выщербленном полу вразброс лежали совсем другие «украшения». Имриен едва не стало дурно при виде желтых человечьих черепов и расчлененных скелетов. Кругом темнели бурые пятна. Стараясь не потревожить ни одной кости, друзья осторожно пробрались в следующий чертог, который мало чем отличался от первого.
Из-под арки в дальней стене веяло тьмой, могильным зловонием — и
— Ага, эрт! — завопила тварь. — Только твоей рыжей кровцы мне и не хватало, морковная бородка! Скоро мой колпак станет как новенький.
На шее оскорбленного Диармида вздулись и задергались вены.
— Зачем вы вошли в мою крепость? — продолжал Красный Колпак, угрожающе размахивая древком.
Бессловесный эрт ощутил вдруг прилив вдохновения.
— Зачем она встала у нас на пути? — откликнулся он бесстрастным тоном, сжимая рукоять клинка.
— Эка невидаль — железо! — презрительно сплюнул гоблин. — Да я вас камнями забросаю!
— Ты и булку-то не добросишь, — не дрогнул Диармид.
— Чтоб тебе висеть вон на той вершине! — пожелала тварь.
— И спуститься по крепкой лестнице, — снова нашелся эрт.
— И чтоб той лестнице подломиться!
— И придавить тебя насмерть.
Последнее слово осталось за человеком. Гоблин заскрипел зубами, плюясь и топая от бессилия. Но вот словно болотный огонек осветил трясину его рассудка.
— Чтоб тебе оказаться в море!
— Да в доброй лодочке, — не моргнув, отозвался Диармид.
— И чтоб той лодке дать течь!
— Да с тобой и затонуть.
— Но я же
— Я отлично плаваю, — поправился эрт, начиная входить во вкус.
— Так пусть вода замерзнет!
— И крепкий кузнец расколет льдины.
— Пусть надсадится и помрет!
— А другой, посильней, его место займет.
Это был мастерский ход — не просто достойный ответ, а в рифму! У твари даже руки опустились. Багровое лицо гоблина стало пунцовым; он чуть не задохнулся от гнева. Глаза выпучились, как перезрелые сливы, и бешено завращались; враг обдумывал новую атаку. Неожиданно взгляд его упал на острое лезвие, торчащее из колоды.
— Топором расколю! — заревел он: жестокость исстари была последним прибежищем неостроумных.
— Но не меня, а камень, — улыбнулся эрт, стремительно прянув в сторону.
— Тогда будем драться руками!
— Прекрасно! И я одолею.
Гоблин разинул слюнявый рот и беспомощно запнулся. Он был раздавлен. Диармид не устоял перед соблазном и нанес еще оскорбление:
— Сболтнул бы коток, да язык короток!
Это уже было слишком. Противник разразился безумными воплями. Факел неожиданно погас. В последний миг Имриен успела разглядеть дайнаннца, который ворвался в комнату. Кажется, он что-то сказал, но девушке было не до того; она вслепую нащупала клетку с петушком и бросилась к другому выходу. Тут ее сердце упало: рука уперлась в холодные склизкие камни. Кто-то с размаху врезался в Имриен.
— Проклятие! — раздался голос Диармида. — Это ты, девчонка?
Эрт подтолкнул ее в сторону, и друзья вместе вывалились наружу сквозь плотный занавес листвы. Двадцать девятая застава осталась позади. Солнце начало спускаться. Ярдов через сорок путники последовали примеру светила, обнаружив сравнительно пологий склон. Но даже в долине они еще долго шли без остановок.
И только с наступлением ночи, укрывшись от пронизывающего ветра за грудой камней, друзья позволили себе расслабиться и предаться бурному веселью. Сидя у костра, Диармид с удовольствием вспоминал подробности выигранной схватки, ликуя вместе с благодарными слушателями. Впрочем, двое из них не интересовались рассказом. Эррантри презрительно косился на угрюмого петушка, выпускать которого на свободу вблизи от башни Имриен побоялась, и срыгивал полупереваренные останки полевок.
— Нет, ты бы видел его рожу, Длинный Лук! — торжествовал эрт. — А зубы скрежетали так, что за милю услышишь! И как это раньше никто не переспорил безмозглого гоблина? У него же ума, как у блошки! Наверное, бедняги просто немели со страха. Ну и потом, у меня большой опыт в подобных стычках — поупражнялся в свое время с… с дядей, — договорил он и помрачнел.
«Однажды я слышала, как Сианад бился на словах с одним негодяем, — вспомнила Имриен. — Большой Медведь положил его на обе лопатки».
— Еще бы. Эрты вообще славятся таким языком — не поспеешь босиком! Но дядя мог переспорить в своей земле даже барда.
— Человек, о котором вы говорите, потерян для вас? — серьезно спросил Торн.
