– Мне нечего сказать. Я не знаю ничего, что могло бы вас заинтересовать.
– Мисс Нолтон, послушайте, у нас есть основания полагать, что вы владеете…
Я вскочила.
– Нет, послушайте вы меня. Такие, как вы, уже приходили, прямо в больницу, когда тело моего отца еще не остыло, – плохо сдерживая гнев, произнесла я. – У меня ничего нет, и я не знаю, что вы ищете. Папа ничего мне не оставил.
Два агента ЦРУ уставились на меня цепкими взглядами, как сторожевые псы.
– Если вы скрываете информацию…
– Я не скрываю ничего! – взорвалась я.
Не в моих привычках повышать голос, но ядовитый, разъедающий меня гнев затуманивал разум.
– Думаете, я стала бы прятать какую-то жуткую штуку, разрушившую его жизнь? То, из-за чего его начали преследовать? Да никогда, – прошипела я, прежде чем они успели меня прервать. – Мне все равно, чем эта вещь была для него и что она значит для вас. Я скажу, что она значит для меня: это последняя вещь на свете, которую я взялась бы оберегать и прятать от всех.
– И вы никогда не задумывались о том, куда она делась?
У мужчины был такой возмущенный тон, что я невольно посмотрела на него.
– Всемирно известный инженер-программист разрабатывает кибероружие высочайшего уровня, настоящую технологическую бомбу, способную разрушить целые стратегические инфраструктуры, и вы не задаетесь вопросом, куда оно делось? Не могло же оно взять и раствориться в воздухе? – Он бросил на меня обвиняющий взгляд. – Не лгите!
Это было хуже, чем удар.
«Не лгите, – говорили и сотрудники канадских секретных служб. – Скажите нам правду».
Их не волновало, что отец только что умер, я потеряла его, что боль расколола меня пополам. Их не волновало, что вместе с отцом исчезла и я.
Им нужно было только одно – его изобретение.
– Вам нужна правда? – прошептала я, сжимая трясущиеся пальцы в кулаки. Я медленно подняла на них глаза, в которых наверняка мерцала злость. – Ну у меня есть для вас хорошие новости, господа: страна в безопасности. Вам не о чем беспокоиться. Роберт Нолтон больше не представляет никакой угрозы – программный код умер вместе с ним. А теперь уходите!
Они не двинулись с места. Время, в течение которого они оставались здесь, в красивых костюмах и с устрашающим выражением на лицах, длилось очень долго.
Но когда они наконец поняли, что ничего от меня не добьются, встали.
Кларк холодно посмотрел на меня.
– Если получите какое-нибудь чудесное откровение, – он протянул мне визитку, – свяжитесь с нами.
Я отвернулась, сжав кулаки, и он положил визитку на столик.
– Хорошего дня.
Не отвечая, я прошла впереди них и распахнула дверь гостиной. Потом проследила, как они выходят из дома.
К себе я поднималась с горящими веками, видя перед собой только тьму, которую носила в себе. Я зашла в свою комнату и остановилась.
Резким рывком я сбросила учебники со стола, схватилась за волосы, сжимая их до боли, и опустилась на корточки. Я больше не могла это выносить.
Они хотели заполучить написанный папой код, но он умер –
Для них код – ценная добыча, а мне хотелось кричать, вопить о том, что я тоже умерла вместе с ним, что мир стал бесцветным с тех пор, как он ушел.
Никто мне не вернет отца. У меня от него осталось только мое имя, из-за которого в детстве я слышала столько насмешек и обидных слов, но которое было для меня самым драгоценным сокровищем, потому что его мне дал папа.
И я защищала его, скрывала его, как умела, чтобы больше никто не мог причинить мне боль, высмеивая меня.
– Кто эти люди?
Я вздрогнула. В дверном проеме возвышалась внушительная фигура Мейсона. Я надеялась, что он не заметил моих слез. Сглотнула, пытаясь затолкать горечь обратно и чувствуя, как она застряла в горле. Не хотелось, чтобы Мейсон увидел меня в таком состоянии.
– Никто, – соврала я.
Не нужно встречаться с ним взглядом, чтобы понять, что он мне не поверил.
– Что они от тебя хотели?
Я стиснула зубы. Конечно же, он заметил, как дрожат мои руки.
– Айви…
– Ничего, – сухо отрезала я, – ничего они не хотели.
Я обошла его и вышла из комнаты. В висках стучало. Я чувствовала острое желание уйти, запереть в себе хаос на ключ, но Мейсон следовал за мной по пятам. Его шаги догоняли меня, когда я сбежала на первый этаж и юркнула в дверь за лестницей, пытаясь спрятаться от него. На последней ступеньке он схватил меня за руку.
– Не ври!
Он не смог бы сказать мне ничего хуже этого, даже если б захотел. Я выдернула руку, которая горела в том месте, где ко мне прикасались его пальцы, и посмотрела на него уничтожающим взглядом.
– Не лезь в это, тебя это не касается!
– Шутишь? Два цэрэушника только что вышли из нашего дома, и, по-твоему, это не должно меня волновать?
– Тебе так трудно мне поверить?
Я была на грани. На меня навалилось слишком много всего: боль, разочарование, испепеляющий гнев. Впервые я почувствовала жгучее желание сделать ему больно. Исцарапать его руками, словами – всем, чем могла.