Завражный писал, не поднимая головы. Наконец поднял тяжеловатый взгляд – и вздрогнул.
– Здравствуйте, товарищ…
– Алиханов буду.
– С промбазы? – наугад спросил Завражный.
Витька развалился в кресле, заложив ногу за ногу и поигрывая драным шлёпанцем – ему нравилась та жутковатая роль, которую приходилось играть в последнее время.
– С того света я.
Псих, – догадался Завражный. – Как же он прошёл, зараза?
– Ольга Александровна, – он нажал кнопку переговорного устройства, – кого вы ко мне направили?
– Не направляла я его. – последовала пауза, и, сквозь сдавленный всхлип: – Алиханов это. Покойник. От окна потянуло холодком, звякнула форточка, и пронзительный холодок огладил ледяной ладошкой вспотевший затылок Завражного.
Он помолчал. Потом спросил бодренько: – Ну и как там? На том свете? – А нормально. Весело. Птички поют. – Птички, значит. Это хорошо, что птички. А к нам-то по какому поводу? Он пробежал глазами заявление:
«Прошу три ящика водки, выданых на мои похороны, вернуть мне. Так как я не помер и хочу с друзьями отпраздновать это событие» А ведь где-то мелькала эта фамилия. Не то в сводках УВД, не то… – Постойте, постойте, – смутная догадка прояснила закоченевшие черты заведующего горторгом. – Вы, наверно, после взрыва на заводе? Попали в больницу…
– Ну да! – обрадовался Витька. – Без сознания. И без документов, главное. Три дня в реанимации. Общежитский я сам-то. Детдомовский. И в сводку попал как погибший. А эти дурики из профкома схватили в морге мужика с разбитой рожей, бича какого-то, и в моём костюме закопали. В новом! В старом не могли положить? Я в нём, может, жениться хотел. Где я теперь такой возьму? Импортный, главное, тройка. Знаете, сколько переплатил? А туфли? Рубашка? Всё там.
Он рубанул рукой, отсекая от себя безвременно ушедшие вещи. Дела…, – вздохнул Завражный. – Рассказать – не поверят. Ну, а от нас-то что хотите? Мы на ваши похороны… – он порылся в бумагах, – вот! На ваши похороны выдано три ящика водки! Завражный радостно помахал бумажкой.
– Вот, и подпись моя! Квитанция об оплате, расписка в получении. Не подкопаешься! Причём, обратите внимание, именно водка, а сейчас, прости, Господи, шампанским поминаем – нет водки, выбрали лимит до конца года. – Так я ж не помер! – Ну, знаете, это ваши проблемы – ой, простите, я не хотел вас обидеть.
– Как это мои проблемы, – обиделся всё же Витька. – Это же шестьдесят бутылок! – Вот именно что шестьдесят. А у нас каждый литр на счету. В стране дефицит, понимаете? Нет денег. Не хватает элементарных товаров. Предприятия выдают зарплату собственной продукцией. У меня гора заявлений, вот, полюбуйтесь:… прошу отоварить талоны на рис и сахар за прошедший квартал и разрешить оплатить товар велосипедными шинами из расчёта одна шина за десять килограммов сахара. С этим что прикажете делать? Впрочем, если хотите талоны дополнительные – на сахар, мыло, это можно. Завражный захлопнул папку, припечатав её тяжёлым утюгом ладони, и встал, показывая конец аудиенции. – Подождите, – не унимался Витька. – Вот если помер человек – положена ему выпивка?
– Положена. – А если – воскрес? – Нет у нас такой статьи, понимаете? Эдак, простите, все воскресать повадятся! – А на сорок дней выдаёте?
– В виде исключения. – У меня как раз сорок дней скоро! – похвастался несостоявшийся покойник. – Может, подпишите? – он моргнул в сторону заявления. – Не могу. И не просите! – Завражный снова хлопнул по папке и повысил голос на протестующий жест посетителя. – И не вздумайте снова помирать. Никто вам второй раз не подпишет. Он отвернулся к окну, забарабанил нервно пальцами, глянув на часы, повернулся решительно – и поперхнулся застрявшим в горле казённым словом. Витькина невыразимо-скорбная фигура, могильным холмиком возвышающаяся над праздничной гладью стола, поникшая голова, похожая на разбитый и кое-как склееный горшок необожжённой глины, напомнили что-то Завражному. Он сел. Вздохнул сочуственно. – А что, правда говорят, что на том свете что-то есть? Как в книжках пишут?
– Если бы как в книжках…
Нехотя подбирая слова, он рассказал, что никакого тоннеля не увидел, а только ощутил себя внутри туго закрученной спирали. Себя он видел как бы икринкой, и вокруг таких же тысячи. И всем надо наверх. Но не всех пустят. И, выдавливая себя из себя, задыхаясь и умирая на каждом витке, он ввинчивался в эту новую неизвестность, а душа в это время плакала и тосковала. И он свою душу успокаивал: ну ладно уж… ну что уж… И вдруг всё кончилось, и вселенский простор, голубой и холодный, разлился вокруг, и зажурчала вода, и какие-то чудики в серебряных балахонах манили к себе и радовались.
– А дальше что? Что ж не остался?
– А выпть захотелось. И закурить напоследок. Так захотелось! Последний раз. Аж скулы свело. А эти чудики в балахонах, как поняли, так полиняли разом и чувствую, что вниз башкой лечу и потом как будто колом мне грудь припечатали. Это я в реанимации очухался.
