– Из-за неё ведь, паршивки, сидел. Ведь только вышел, только вышел! – сокрушалась старушка. – Вот вы девки молодые. Скажите: что это за любовь такая? Ведь почитай со школы лупятся, а друг без друга жить не могут. А ревнивые оба! Он и тогда по ревности подрался. Киномехаником у нас тут один работал.
Как не убил! Отсидел за драку. Любка ждала его. На зону ездила. А ревнивая, стерва, почище его. Как девчат ваших гуртом привезли, совсем сдурела. Убью, говорит, если с кем увижу.
Мы молча складывали сумки, слушая этот рассказ.
– Сергевна, – вдруг вспомнила Ольга, – у нас хлеб дома есть? Давай купим. Всё равно автобус ждать.
Мы зашли в магазин. Пристроились в хвосте недлинной очереди.
– Давай тогда и масла… – начала было Ольга, но умолкла на полуслове. По ту сторону прилавка стояла она, наша недавняя противница! Аккуратно причёсанная, спокойная, она молча взвешивала товар и лишь лицо белей халата да тонкие бескровные губы напоминали вчерашнее. Кто-то спросил масла. Длинющий тонкий нож с полуистёртым хищным лезвием лежал на прилавке. Потянувшись к ножу, она увидела нас. В глазах блеснул знакомый огонёк, тонкие ноздри затрепетали – и мы с визгом покинули помещение.
Долго мы переживали случившиеся. От знакомых врачей узнали подробности. Парня привезли в безнадёжном состоянии и положили в коридоре умирать. Но он выжил. Пырнула его Любка тем самым ножом для масла, когда он зашёл за ней после работы. Долго он метался у краешка жизни. Потом начал выкарабкиваться. Потом начались осложнения и новые операции.
Потом нас закружила новая жизнь, друзья, работа, и мы всё реже вспоминали историю, которая вихрем пронеслась перед глазами сейчас, когда я стояла на разогретой брусчатке бывшего восточно-прусского городка и смотрела, как растворяется в невозможной синеве предвесеннего полудня эта бесподобная парочка.
Что это? Любовь? Или – ненависть? И где заканчивается одно и начинается другое? Кто ответит? Поэтому не спрашивайте, никогда и никого не спрашивайте, что это такое – любовь.
Мы давно собирались в Сосновый Бор.
Но всё не ехали.
Хотелось как-то подготовиться к встрече с непростым этим местом. Настроиться. Подтянуть свои душевные струны до той чистоты и ясности, что позволяет зазвенеть им блаженной музыкой любви.
А струны – не звенели. Разладилось что-то внутри и снаружи. Размокли дороги, раскисли небеса, и до одурения надоело сидеть в своём отсыревшем жилище, не смея высунуться под мелкосекущий, надоедливый дождик, и вопиющим диссонансом цветущему лету воспринимались аляповато-бесцветные тучи, густо облепившие небосвод. Ветер непрерывно обдувал их, рвал с треском на части, но тучи перестраивались в спешке и вновь смыкали плотные ряды.
Не было ни грустно, ни весело, а – никак.
Потоки машин старались поскорей проскочить наш незаметный город, выросший на большом торговом пути. Главными достопримечательностями города остаются церковь да тюрьма, построенные ещё при Екатерине. Между двумя этими полюсами проходит жизнь: одних притягивает плюс, других – минус. А середины будто бы и нет…
Машины шли и шли через город.
Откуда-то из туманной пелены сыпались леденцами прозрачные легковушки. Тяжеловато пофыркивали фургоны, пропуская вперёд элегантные автобусы зарубежных турфирм, несущих за плотно запаянными стёклами кусочек бесконечно-далёкого мира. Загипнотизированные красным оком светофора, машины застывали, чтобы через минуту рассыпаться и никогда более не повториться в этом причудливо-пёстром узоре.
А мы всё не могли выбраться в Сосновый Бор…
И вдруг решилось в одночасье: едем!
Решилось это вечером. А утром, раскаявшись, я долго прислушивалась к занудной трескотне дождливых капель, пока решилась разомкнуть жаркие объятия пухового одеяла. Неужто и вправду едем?!
Откуда-то из полусна выплыло нежнейшее шаляпинское: «О, если б навеки так было? О, если б навеки так было…» Фёдор Иванович любил приезжать в Сосновый Бор к своему другу и меценату Сергею Ивановичу Зимину. А теперь и мы вот едем!
Лиля уже ждала на автостанции.
Эх, Лиля! Рубенса на тебя нету. Я всегда с подозрением гляжу на Лилю: откуда бы взяться в среднерусских краях натуральной фламандке с белоснежной, никогда не загорающей кожей, со свободно вьющейся гривкой рыжеватых волос, с улыбчивыми ямочками на щеках и природной мягкостью округлых форм, которая говорит лишь о законченности художественного образа – и ни о чём больше?
– А я подумала, что ты проспишь, – обрадовалась Лиля и расцвела ямочками. – Но где автобус?
