Жарко-душный, безветренный день клонился к вечеру. Мы прошлись кривой деревенской улочкой, разметая пыль, под которой угадывалась брусчатка. Посидели у памятника немецким солдатам, погибшим в первую мировую войну. Делать было решительно нечего, но по углам, в кустах, за амбарами уже густели сумерки, дыша прохладой и обещая близкую холодную ночь. Пора было возвращаться в наш сельхозтабор, который размещался в старинном здании кирхи, приспособленном под клуб. Соломенные тюфячки плотно устилали вековые плиты церковного пола. К утру этот каменный мешок переполнялся невыносимым смрадом от несвежей обуви и отсыревшей соломы, разогретой жаром молодых горячих тел. Промучавшись первую ночь, мы перетащили наши тюфячки в крохотное помещение колхозной конторы, находившейся здесь же. Электричеством нас не баловаловали, и мы спешили до темноты разложить пожитки в уютном закутке между высокой печью-голландкой и председательским столом.
Закат ещё полыхал последним жаром, но внутри, под нависающими сводами, было пугающе темно и мрачно. Спотыкаясь о выступающие отовсюду готические нзыски, мы добрались, наконец, до заветного уголка.
– Ой! – вдруг напугала меня Ольга. – Стой, Сергевна. Здесь кто-то есть.
И правда: печная жесть смутно белела. Застыв, как пара зайчат на мушке, мы прислушались: неясное бормотание, жалобные по-лувсхлипы явственно доносились из угла. Я взмокла. Звуки оформились в протяжный стон.
– Кто здесь? – с трудом выдавила я.
– Ой, плохо мне… плохо мне… плохо…
Наконец глаза справились с темнотой, а закатный луч высветил угол, где, согнувшись в неестественной позе, стоял мужчина. Одной рукой опираясь на печь, другую он держал внизу живота, словно сдерживая рвущуюся наружу невыносимую боль. Мужчина наклонил еще ниже свою светлую голову с едва отросшей щёточкой волос, и я похолодела, увидев на полу лужицу натёкшей крови, которая медленно сочилась сквозь пальцы.
Подруга метнулась к телефону:
– Я вызову скорую!
– Нет! – неожиданно громко вскрикнул мужчина и скорчился в новом приступе боли. – Нет, нет, нет… – стонал он всё тише и жалобней, – нельзя мне скорую, нельзя… я только оттуда… я сейчас уйду девчонки миленькие не выдавайте меня… не выдавайте пожалуйста…
Он поднял глаза на Ольгу.
– Миленькая подойди ко мне… не бойся… дай обопрусь о тебя… разогнуться бы.
Он положил руку на Олгино плечо и с трудом распрямился.
– Вот так получше… сердце только прихватило, от сердца есть у вас что-нибудь?
У меня с собой были таблетки валидола. Я вытряхнула на стол содержимое сумки. Стеклянный тюбик, звякнув, покатился по столу, я схватила его – и в этот момент под каменными сводами тускло засветилась лампочка. Она высветила весьма жуткую картину: средневековые мрачные стены, позеленевшая медь на стрельчатых проёмах окон, бледный незнакомец с окровавленной рукой и… я похолодела от ужаса: рядом с ним, в решётке бывшего окна белело жутким привидением незнакомое женское лицо. Закричав ужасным, потусторонним криком, привидение выскочило из-под арки.
– Вот ты где! Я знала, знала, знала! К сучкам своим приполз…
С силой отпихнув Ольгу, привидение, воплотившись во вполне земную, крепкую женщину, размахнулось – и сильный удар пришёлся прямо в переносицу мужчине. Он рухнул. Я бросилась на помощь. Повернув ко мне бескровное, искажённое ненавистью лицо, она схватила и больно дёрнула меня за руку. Это разозлило меня. Извернувшись, я огрела гостью меж лопаток – и мы сцепились.
– Звони скорее! – орала я, бестолково молотя воздух и получая в ответ вполне весомые удары.
– Скорая! – кричала Ольга. – Приезжайте скорее!
– Что у вас? – бесконечно спокойный голос отчётливо доносился из трубки.
– У нас мужчина! В крови! Это колхоз «Мечты Ильича».
– Обращайтесь в фельдшерский пункт.
– Какой сейчас пункт? Вы знаете, сколько времени?
– Сходите к ней домой. Кто у вас фельдшер?
– Откуда я знаю? Приезжайте, пожалуйста, скорее, – умоляла Ольга, уворачиваясь от толчков и слушая подробные разъяснения, которые сводились к тому, что городская скорая не обслуживает район, а районная выезжает только по личному вызову фельдшера, поэтому нужно найти фельдшера, в случае необходимости она сама вызовет скорую и тогда…
Что будет тогда – мы так никогда и не узнали.
Отшвырнув меня, как паршивого котёнка, к подножию каменного столба, разъярённая фурия набросилась на Ольгу. Телефонная трубка зависла над полом. – «Мечты Ильича», что у вас там, – забеспокоились в трубке. Мужчина тем временем поднялся, сморкнулся кровью и присоединился к компании. Теперь мы колошматились вчетвером, размазывая по стенкам кровь, подбадриваясь криками, пока мужчина не упал и не затих в углу. В окне сверкнули фары. Скорая! Откуда-то набежали деревенские, мужчину выволокли под руки, чертовка пропала, а мы, измождённые, рухнули на наши растерзанные тюфячки. Придя на раннюю планёрку, конторские нашли нас на заплёванном, затоптанном кровью полу, посреди небывалого побоища. Они не удивились, лишь позубоскали насчёт бойцовских качеств молодых пианистов и прислали уборщицу. Гремя ведром, она принялась скоблить захватанные стены.
