Про Игоря Горбачев сказал чуть дрогнувшим голосом. Сдержанный до грусти, но отнюдь не благостной, он у Марьина, который именовал его с оттенком одобрительной иронии не иначе как натурфилософом, числился в ранге почти святого человека, совсем не пившего, курившего чрезвычайно редко, державшегося за правило — не продавать честную полноту жизни сладостным скоротечным или же долгим мгновениям мелких и крупных пороков. И вовсе не болезни сотворили его убежденность в том, что только такой образ бытия единственно стал для него приемлем, — сам он был на зависть прочно скроен и отменно здоров, а уверенность в несомненных преимуществах трезвости над любой захмеленностью, чистого воздуха над никотинным дымом, стакана простой воды над кружкой пива, глотком водки или рюмкой медалированного вина, верности постаревшей жене над сомнительной радостью полуслучайных утех, — эта уверенность его была несокрушима, хотя сам он никогда не настаивал на собственной правоте, снисходительно выдерживая все шуточки и насмешки по поводу своей, так сказать, нетипичности.
«Ну что вы ко мне пристали?!» — возмущался он совсем незлобиво. — Вам-то, наверное, лучше, чем мне. Вон Марьин верно глаголет: «С утра выпьешь — весь день свободный!»
Если бы Горбачев обладал незаурядным художественным даром, неважно каким, лишь бы незаурядным, то столь непорочный образ жизни, несомненно, помог бы ему сотворить немало прочных, как его нравственное и физическое здоровье, произведений. Но, увы, бог обнес его большим талантом, на что Горбачев ни себе, ни друзьям не жаловался. Шолохову, Герасимовым и Кукрыниксам не завидовал, работал добросовестно, и, где бы он ни работал, все равно эта всепоглощающая добросовестность была его главной отличительной чертой от других.
Из года в год он правдами и неправдами, при содействии друзей и без, старался доставать и доставал сдвоенную профсоюзную путевку на южные целебные грязи, куда ездил вместе с матерью подлечиваться единственный сынишка Игорек, который уже вырастал из школьного возраста, но не креп здоровьем, и это Горбачева (Коновалов знал от Марьина) удручало сильней всего остального, но он все еще надеялся на магическую силу целебных грязей, предписанных сыну пожизненно, и каждой весной искал новых путей, как раздобыть на лето путевку, а самому тоже выкроить отпуск и пристроиться там, у моря, то ли в дешевеньком доме отдыха, то ли «дикарем» на любую подвернувшуюся квартирку или угол…
«Вот вчера звонят мне железнодорожники, — продолжал Горбачев, усаживаясь поудобнее на поваленный бурей, подбуревший ствол осины, — говорят, для газеты интересно. Пацана с поезда сняли. В чемоданчике паек, ложка, перочинный ножик, карта и лыжные ботинки. Спрашивают: ну хлеб, колбаса — понятно, а вот зачем тебе лыжные ботинки? Снега-то нет. А он молчал-молчал, а потом бряк: «В Анголе, — говорит, — воюют в ботинках на толстой подошве», — и фотографию из «Комсомольской правды» показывает. От самого Мурманска, представляете, через всю страну на поездах зайцем к южной границе двигал, но с географией у него в школе явные нелады. Родители на всесоюзный розыск подали, их телеграммой сразу успокоили. А почему не самолетом? — спрашивали мальца, ответил, что самолетом сложно, много формальностей, а потом еще и много задержек с рейсами из-за погоды, а поезда в любую погоду катят по расписанию. С большим пониманием мужик… Для тех, кто мне звонил, вся эта история не только казус, недаром — «для газеты будет интересно», а меня она трогает, честное слово, ведь я тоже из дома сбегал в Испанию…»
Друзья славно заулыбались. «Ах, как узка аудитория! — Марьин медленно повел вкруг рукой, указуя полотенцем на необозримую горную панораму и как бы даря ее этим жестом друзьям. — Узка и страшно далека от благодарных слушателей, особенно наших подруг. Не хватает, знаете ли, сцены, зала, стола президиума во главе с лично товарищем Гариным и, разумеется, красной скатерти с графином. А не пора ли соорудить нам скатерть-самобранку? Самое время!..»
«Так поспешим же!» — почти хором ответствовали остальные и громче всех Коновалов, снова вставая на ноги.
Марьин вгляделся в подаренные им горы, слегка отуманенные наступающим утром. И Коновалов тоже вгляделся за другом вслед.
