Но никакой фантазии у него на эту тему, как, впрочем, и на любые другие, не обнаруживалось, и год за годом за ним укрепилась не расшатываемая никем и ничем репутация наисовершеннейшего семьянина. Но Коновалов этой репутацией не гордился потому, что его дела на семейном фланге обстояли далеко не так блестяще, как это казалось со стороны любому до самого последнего времени. По правде говоря, прятать-то было нечего, и ему надоело ловить на себе сочувствующие взгляды, которые угадывали в нем то ли элементарно обманутого супругой мужа, то ли величайшего страстотерпца, напрасно скрывающего ото всех свои одинокие терзания. Вот и сейчас он досадовал на себя, чувствуя, как загораются щеки.
— Вы тогда, пожалуйста, присаживайтесь за дальний стол, располагайтесь, — Коновалов воспользовался мигом, чтобы не показывать Нее своего пунцового лица, и зашагал к длинному столу, наклонился над одной из тумбочек и вытащил оттуда стопку бумаги, сказал как мог тоном попроще: — Вот вам бумага («Ну и остолоп же ты, братец мой! Ясное дело бумага, а не банановые листья!»). Хватит? Или еще? («Да к тому же еще ты, оказывается, осел Буриданов, кретинюга — извлек чуть ли не полста листов и спрашивает, хватит ли. На месте ее можно и оскорбиться — не верят в ее переводческие способности, дают больше бумаги, а надо-то не на роман и не на повесть, а всего полтора листика!»)
Вдруг Коновалов издали увидел диктофон, который зря занимал года полтора место, а теперь показался ему спасением.
— А может, на диктофон? — предложил он. — Без всяких там бюрократических проволочек.
— Это как? — не поняла Нея. Она уже расположилась за длинным столом, смущаясь, однако, того, чего Коновалов не хотел замечать: с ее сумки, приставленной к ножке стола, на ковер стекали дождевые капли. Ему с ужасом открылось другое, а именно то, что с диктофоном в случае ее согласия вряд ли ему быстро совладать, потому что он давно позабыл, где и как, на что нажимать и в какой последовательности включать и выключать, а если сорвется лента, как однажды уже случилось, и пойдет, наплясывая, огромными шуршащими кругами по полу, то выйдет превеликий конфуз.
— Оргтехника! — не теряя бодрости, принужденно восхитился Коновалов. — Проще простого. Диктофон у меня рядом с глобусом, я включу («черта с два включишь!»), вы начинаете перевод на пленку («если бы так!»), потом я выключу («просто и доступно до умиления!»). Вот и все, пожалуй. Ни чернил, ни бумаги… А еще мне на память останется ваш голос («Ну этого, старик, я от тебя никак не ожидал! — спохватился он. — Ни к чему тебе под старость лет эти заигрывания, совсем ни к чему. Стоп»).
Ему показалось, что Нея хочет спросить его о чем-то, не относящемся к их разговору об оргтехнике, но вроде как передумала. Наученный опытом бесед с людьми, Коновалов не стал торопить с наводящими вопросами. Если человек хочет сказать, то он скажет. У Неи времени подумать будет предостаточно, она посидит за столом, перевод сделает быстрее быстрого и вот тогда-то и скажет свое.
Коновалов глянул на Нею одобрительно. Лишь бы не истолковала она его желания превратно. Зря он сказал про то, что жаждет ее голос оставить на память, чересчур мило вышло.
— Не надо диктофона, — ответила Нея. — Я лучше вам напишу. К тому же я не читаю с листа. Может, и словарь понадобится («Библиотека сегодня закрыта», — подумал Коновалов, услышав о словаре). Напишу… Это проще.
— Ну, хорошо, — с облегчением вздохнул Коновалов, вернулся за свой стол. — Работайте.
