«Не могу вслух, вроде как самореклама, нарциссианство, пошлость элементарная. Знаешь, есть недалеко от Дели Кутуб-Минар — святое местечко, там высоченная железная колонна с незапамятных времен. Завоеватели всевозможные и свалить ее пытались, и прямой наводкой из пушек молотили, а она стоит и будет стоять еще тысячелетия. И примета такая есть: кто обхватит руками, но со спины, чтобы пальцы рук сзади сошлись, тот всю жизнь будет счастлив».
«Ну ты, конечно, не утерпел попытать судьбу у этого счастливого железа?» — спросил Горбачев Марьина.
«Было дело».
«Ну и как?»
«Обхватил, верно, с трудом. Шофер помог, а на обратном пути у машины переднее колесо лопнуло, у всех все в порядке, а у нас вот такая штука на счастье, к ужину чуть было не опоздали, — Марьин усмехнулся, воскресив перед собой растерянное лицо индуса в чалме. — Звали его, как помнится, Пихар».
«Отполирована, поди, колонна до блеска?» — поинтересовался Горбачев.
«Да, счастья всем хочется. Отполирована снизу, до уровня пояса», — подтвердил Марьин.
«А Пихар сам пробовал?»
«Нет, Пихар не пробовал. Пихар мне помогал».
«И ты ему не предложил?»
«Отчего же! — возразил Марьин. — Предложил, но он сказал, что железо это дарит счастье только гостям…»
«Все мы на этой земле гости», — философски и некстати заметил тогда Коновалов, потому что Марьин сказал ему тогда, что если это он, Николай Коновалов, говорит серьезно, то ему в самый раз податься в баптистские проповедники.
Но тут вмешался Володька:
«Ну тогда докажи, что это не так, товарищ материалист, а я послушаю, нет, мы все втроем послушаем, внимать будем очень благоговейно и желательно под соответствующее оформление — то самое, которое наш дорогой многоуважаемый товарищ Горбачев и баптисты, насколько известно мне, отрицают, — при этих словах Володька зажал правую кисть в кулак и выставил вперед разом мизинец и большой палец. — Токмо, разумеется, не здесь, в горах, а там, дома, при юридических свидетелях, желательнее при свидетельницах, и не уродинах, конечно!»
Жаль, что тогда Неи не было с ними, да и не мог он знать тогда Нею, а сейчас Коновалову захотелось пригласить Нею в его в общем-то не бедное душевное одиночество, но как только мелькнула у него мысль об этом, он со всей решимостью погнал мысль прочь, и то, что он ее погнал прочь, показалось ему весьма похвальным и добропорядочным, чуть ли не символическим знамением высокой верности, верности… тут нарядная мысль о высокой верности отчаянно взбуксовала, и, как ни пытался он ее конкретизировать, она совершенно не соотносилась ни с чем и ни с кем, и тогда он, вздохнув, с той же решимостью погнал прочь и эту мысль.
Коновалов давно находил, что из красивых женщин ему могут нравиться не все подряд, а только похожие на его Лидию Викторовну, или те, на которых похожа она, что, полагал он, далеко не одно и то же. Лидия Викторовна была похожа на Нею, а не наоборот! Он нашел эту открывшуюся ему особенность чуть ли не фатальной.
Сделав вид, что услышал от нее ответ — от Бинды она, это точно, он встал из-за стола, быть может, слишком быстро, не надо было так стремительно торопиться, когда нет замедленности в движениях, то и поручение может показаться слишком пустячным, но здесь оно на самом деле было не иным, и Коновалову ничего не оставалось, как смириться с тем, что он не может обратиться к ней с просьбой посущественнее, а вот отвлекает пустяками, тогда как в б ю р о ее ждут дела совсем неотложные.
Но ни о чем об этом он решил не говорить, просто протянул ей тонкую красную папку и попросил р а з о б р а т ь с я с лежащим в ней письмом:
— Тут по-английски полторы странички, я думаю, времени много у вас не займет.
Передавая ей письмо, он снова увидел, что Нея одного роста с Лидией Викторовной. «Нея. Не-я. Не я? Если не я, то кто же ты?» — глупая каламбурица замельтешила в уме.
Он никогда не числил себя в ловеласах и удивлялся прыти иных своих знакомых, которые почем зря расходовали свое время на любовные и полулюбовные похождения, успешные и безуспешные, но всегда безудержно хвастливо подаваемые в откровенных беседах, если таковые случались, не просто хвастливо, а даже с заметными оттенками некоего геройства. Похождений Коновалов не практиковал, но беседы иногда случались, однако нашего героя они повергали в изрядное смущение и даже краску.
Порой он даже хотел выдумать что-нибудь похожее на отважные рассказы видавших виды ратников любовного фронта и адресовать выдуманное на свой счет, чтобы отвести их если не презрительные, то откровенно насмешливые вопросики.
