Из открытой степи накатил сырой утренний ветер, разметал по грязным обочинам бензиновый запах, сильно ударил по ногам, забрался зябким холодком за воротник тонкого плаща, и Нея не пожалела, что ушла из дому в братовых сапогах и, как это делает иногда Мэм, пододела под юбку спортивное трико. Неудобно, конечно, будет перед расфранченной публикой, когда приедет в город, но в утренней суете кому какое до нее дело, и ей тоже добраться бы только до д в о р ц о в о й минуток за десять до девяти, а там девочки дверь подержат, тем временем сапожищи и брюки быстренько с себя и в сухой шкаф, а на ноги запасные туфли или, в крайнем случае, черные боты, которые надо было домой бы взять вчера, но вот не взяла же, постеснялась этого странноватого Коновалова. Мысли о нем не уходят, теснятся самые разные и неожиданные, и вообще сам он весь как бы поселился в Нее, и хотела бы она думать не о нем с утра, но не получается ни черта, покружит мысль о том о сем, а вот возвращается к нему снова и снова, возвращается беспокойно и озабоченно, очень тревожно.
Предгорная дорога была пуста, и Нея подумала, что напрасно поторопилась: можно было бы разбудить Иришку и маму попозже, да и самой не спешить в такую рань. На остановке ни души. Первыми, конечно, подойдут вразвалочку пожилые братишки в кургузых кепочках набекрень и одинаковых ватниках, похожие на слонят среднего размера, — Ванечка и Алешенька…
Сильный ветер снес в сторону неутомимое чахчаханье электродвижка на МТФ, — это заработал, Нея знала, новенький кормораздатчик. Сам директор совхоза Никита Никитич Ховацкий с месяц назад при ней расхваливал; правда, не преминул некий намек припасти насчет того, что и это полезное во всех отношениях устройство может быть тоже, не ровен час, о п и с а н о — и глянул на Нею почти сочувственно, хорошо понимая, что не отвечает она за своего драгоценного родителя, охочего до разного рода п и с а н и й и вовсе не пименовского толка.
Этот же сильный ветер оборвал на полуслове бодрый мужской радиоголос, который громко оглашал в молодом вязком воздухе элементы утренней гимнастики («и-и-раз, и-и-два!»). Голос раздавался с одинокого деревянного столба на пустой площади поселкового базарчика рядом с облупленным Домом заезжих, где окна обычно горят всю ночь напролет не только в комнатенке вечно заспанной дежурной тети Мары. Никогда еще не видела Нея тетю Мару такой, чтобы тетя Мара была бы не в п о л о ж е н и и. В городских гостиницах обычно выставляют неумолимую табличку «Мест нет», а у них всегда можно остановиться, и если даже какое недоразумение случится, то пара улыбок даже без сунутой в паспорт трешницы («за прописку») мигом наладит добрые отношения. Однажды у них целую неделю прожила гастрольная группа эстрадных артистов, которых из городской гостиницы вытеснил важный симпозиум — то-то было веселья, а недавно участники большого конкурса парикмахеров проживали — им из города особый автобус по утрам подавали. Окно тети Мары одиноко серело занавеской, и, что происходило за ней, угадать было трудно. К высокому забору приткнулась троица вывоженных в обильной грязи милицейских «Уралов» с колясками — Нея знала, что «Урал» — это не мотоцикл, а сущий зверь, о котором говорят с восхищением: откуда хочешь выпрет на своем рогатом руле, — а рядом горбатился грузовик-фургон, на его левом боку в зыбкой, быстро тающей, неверной синеве полурассвета, пронзительно обостряющей зрение, крупно проступало белым — АВТОЛАВКА.
Нея закрыла глаза и вспомнила, как он подошел к ней совсем близко. Коновалов был на голову выше ее. Нея заглянула ему в глаза. «В постели все одного роста», — разом припомнилась ужасная пошлость, но Нея не ужаснулась тогда, а только лицо и ладони обожгло сухим стыдным жаром. «Психичка! — обругала она себя. — Как можно?!»
Вот какие страсти-мордасти, вот какие цирлихи-манирлихи! Нет, у него не светло-серые, а голубые глаза и не просто спокойные, а ласковые и смущенные. Она тогда растерялась от такой близости и почувствовала, что цепенеет. Симпатичен был Коновалов, очень симпатичен; пожалуй, даже красив, но, как ей почудилось, чуть поигрывал в гостеприимного хозяина.
«…Ну что, дочка-портфельчик, садиться будем или как?» — шутливо спросили ее сзади, но шутливость с горчинкой.
Не заметила Нея, как подошли дядьки-братишки и как автобус подъехал, будто неслышно спустился с небес, только воздушные тормоза громко зашипели, и клацнули, открываясь, дверцы.
А как поехали, подумалось: Мэм и Ритка проходу не дадут. Но главное — Бинда, полновластный хозяин дворцовой, Лаврентий Игнатьевич, их маг и волшебник, наперсник служебных излишеств и вообще человек тоже слегка странноватый.
Комнату свою они величали д в о р ц о в о й за высоченные стены, лепные украшения на потолке и настоящий паркет, верно, поистершийся, но все-таки паркет, а не дрова, которыми были выложены полы у хлопотливых соседей по этажу.
