Косте он о Гредове не успел рассказать. И о Вадиме Хвощеве тоже — с тем сложнейшая история произошла. Но не погиб Вадим Хвощев, и жаль, Костя не узнал. Но Михаил Иванович погиб, летчик погиб, генерал Фокин умер… Остро сожалея об этом, он снял в предоперационной марлевую маску; опустился на жесткую, обтянутую желтой клеенкой кушетку и вдруг ощутил такую отрешенную усталость, словно прожил на белом свете несколько однообразных и безразличных веков.
Было слышно, как за тонкой перегородкой — в ординаторской — льстивый голосок продолжал разговор:
— Еще раз извините за вторжение. Журнальчики полистал, старые, со стажем. А я, между прочим, вашему сыну привез марочку из Болгарии…
— Дочь у меня! — мило отвечала за самодельной стенкой женщина Алиным голосом.
«Юрка — дочь? Что за бред?»
Льстивый голосок соглашался немедленно:
— Ах, дочь, верно! Спутал я, извините, с Алиной Хакимовной. Это у нее сын. Расстроен — жена больна. Я час жду. У дверей столкнулся с главным, не узнал меня. Шаг каменный! На такой, знаете, скорости прошагал! Мне бы только его совет. О жене. Все же нешуточная операция… Или с Константином Петровичем лучше? А старик не обидится? Сами знаете… Но я слышал, будто он улетает не нынче завтра в Подмосковье? А надолго?
Сбивчиво говорили в ординаторской о нем и его сыне. Голосок показался знакомым. Он попытался вспомнить. Он всегда помнил хорошо. Он помнил без записных книжек решительно все, что другие предпочитали записывать — фамилии, адреса, многозначные номера телефонов. Отец уверял, что у Кирова Сергея Мироновича была такая же особая память, и он, отец, конечно, знал про Кирова точно.
Невидимая женщина снова перебила собеседника, и вопрос прозвучал очень участливо.
— А как сейчас Людмила Михайловна?
— Плохо. Нельзя ей, знаете, танцевать. Уже шесть месяцев нельзя. Серьезное дело. Считайте — шесть месяцев!..
«Боже, кто бы подумал! Людмила Михайловна! Кто такая Л ю д м и л а Михайловна?» Имя, отделенное им от отчества, быстро-быстро запульсировало в сознании неоновыми, вспышками, то ярко, увеличиваясь до сказочных размеров, то мгновенно исчезая в пустой и пугающей черноте. На Пикадилли-серкус, где в ясную погоду ночью светло как днем, видел он самые яркие в его жизни рекламы. Но они полыхали сквозь бисерную кисею дождя, и красный их свет ложился в молочном тумане кровавыми отблесками безмолвно-гигантского пожара, который тушить никто не собирался. Вспомнить, кто она т а к а я, стало самым необходимым — и он вспомнил, он очень хорошо в с п о м н и л… Еще до Инны?.. Нет, уже с Инной… И после. Магазинчик, шампанское, улицей почти бежал. Людмила… Люда… Плохо. Расстались плохо. Она не дала права ее любить, не п о х о т е л а, как с понимающей ироничностью отзывался об этом старый и верный товарищ, перед которым у него никогда не водилось никаких тайн и секретов. Нельзя…
— Ну а репетировать? — допытывалась Невидимка.
— Репетировать, знаете, пока может. А вы в отпуску были?
— Была, в Сочи.
— Ах, в Сочи! Приятно. Город некурящих. Свят, как тысяча богородиц. Погодка как там?
— Говорят, скоро дожди польют, ну а пока мы отдыхали, все шло замечательно, — проворковала Невидимка. — А курят там многие, а море…
— А море?
— О! Море просто чудо!
— Вы нынче в каком санатории отдыхали?
Невидимка ответила, но он не расслышал названия санатория, а она уже снова спрашивала о поездке в Болгарию:
— Значит, вы довольны?
— Я, знаете, очень доволен. Я ездил по индивидуальному туризму, но мой племянник — с группой. Меняли нам по сто рублей. Жили в отеле «Амбассадор», а они в «Акации», но завтракать и обедать ходили вместе. Единственное, знаете, его группа смущала. В смысле маршрута, привязан. А я свободно, куда хочу, туда и качу!
— А куда?
— В Софии покружили, Витоша, знаете, гора, — загляденье. Но дымно, если ветра нет, гуще нашего. На Шипку поднимались, но лучше всего у моря…
— А какой там песок? — поинтересовалась Невидимка.
Ему всегда при подобных разговорах становилось страшно за людей, даром убивающих необратимое время. Быть на Шипке и ничего т а м, на Шипке, не увидеть. «Витоша, знаете, гора загляденье. Но дымно…» Ему страсть как захотелось встать и глянуть на этого восторженного осла, забывшего, зачем он пожаловал сюда, к нему, в ординаторскую, и прогнать его прочь. Неужели, если бы заболела Инна, он вот так вот распространялся бы о всякой чепухе в ожидании рокового «да» или «нет»! Сил не было слушать, не то чтобы подняться. Интерес к разговору мерк, мысли загасали, возвращая его в отчужденный холодок апатии. Но он толчком воли снова обязал себя беспощадно прислушаться, иначе нельзя, иначе валишься снова в пустую и пугающую черноту, и обрывается все внутри, как в детстве на качелях.
— Песок там, знаете, сахар. Песок-сахар. Хорошо!
— Вот мы в позапрошлом году в Средиземном море круизировали, в Адриатике были, там тоже совершеннейший песок.
Пронзительно ударило его дикое словцо к р у и з и р о в а л и. И с о в е р ш е н н е й ш и й п е с о к он нашел тоже ужасным, фантастически нелепым сочетанием.
— А вы знаете, кого я видел?
