В интервалах между чтением Бинда, если не случалось посетителей, ответственных заявок из других городов или заезжих визитеров, обычно отбывал в райисполком на комиссию или в другое общественное п р и с у т с т в и е, не забывая при этом поручить своим сотрудницам работу. И снова, правды ради, Нея могла сказать, что далеко не вся эта выдуманная им работа оказывалась бесполезной. Проходили иногда недели и даже месяцы, но потом выяснялось, что некогда выдуманное Биндой, как они иронически называли, дело для работного дома приносило пользу, экономя время им и всем, кто с ними был связан.
А еще, как уже мог догадаться проницательный читатель при упоминании о странной привычке Бинды поглядывать на портьеру, авторитетный руководитель действительно не переносил вида ржавой водосточной трубы в кабинетном окне, а потому частенько, вроде бы невзначай, поглядывал, чтобы оно было хотя бы на четверть задернуто портьерой, и если оно задернуто не было, то Лаврентий Игнатьевич мог рассердиться, но, разумеется, только на самого себя. И, как уже было упомянуто, Бинда обожал телефон. Если бы за телефон плата взималась, как в некоторых странах, поразговорно, то, наверное, даже могучая Советская страна призадумалась: а не посадить ли Бинду на блокиратор? Но и тогда бы вряд ли что-нибудь изменилось, потому что Бинда платил только за личный телефон из собственного кармана, да и к тому же до поштучных расчетов за телефонное время — кроме междугородных переговоров, у нас пока на большей территории страны не дошло, а зря.
Загруженными выпадали последние дни месяца, когда один за другим начинали поступать толстые журналы и разные научные вестники. Их Лаврентий Игнатьевич делил на четыре стопки, себе оставлял поменьше и поинтересней, потом давал поручение по каждой стопке.
Мария Михайловна от этих поручений, как не имеющая высшего образования и должностного статуса к о н с у л ь т а н т а, освобождалась вчистую, но шеф никогда не был против, если видел ее читающей любой из поступающих журналов, и, более того, коль скоро позволяла ситуация, он милостиво обменивался с Мэм по поводу читанного, давая понять, что эти обмены не иначе как демократия в действии. Даже если Мэм приходила на работу в цветном китайском свитере и толстой поношенной юбке поверх трикотажного спортивного трико — морозы одно время держались несусветные, а чинные радиаторы за декоративными решетками в аккурат распаялись. Даже сам Лаврентий Игнатьевич тогда солидаризировался с коллективом, а также с выпавшими на долю их дружной трудовой семьи испытаниями и сидел за столом не снимая новенькой монгольской дубленки, что несколько позже закончилось для горкомхозовского руководства вполне заслуженным возмездием: отказом от содействия в подписке на Плиния-старшего.
Интересно, что в минуты духовных общений с шефом Мэм редко прибегала к своим хлестким афоризмам и только, помнится, раз выдала насчет того, что ненавидит людей, которые ладят кукиш в кармане и мыслят соками желчного пузыря, имея в виду, конечно, не желчный пузырь Лаврентия Игнатьевича, — и тот немедленно и бесцитатно проводил сию фразу в телефон, как только затевал очередной безразмерный разговор.
Нее, разумеется, не нравилась эта хитроумная избирательность в Бинде, точно, как и коробили ее по первости его слишком приветливые, явно не служебного свойства взоры, в которых, как на давней свадьбе ее, не таясь, читались малоприятные для нее разгадки. Но ей импонировала решительность, с каковой Бинда отстаивал интересы их конторы, — вот где сказывались навык и опыт его прежней работы, откуда он ушел, как уже было сказано, при несколько загадочных обстоятельствах, так и не проясненных для большинства его знавших: то ли то было понижение, то ли повышение, а может быть, то было просто передвижением в с т о р о н у. И считался ли конфликт с профессором Ивановым конфликтом или это было чем-то иным — ведь ни Бинда, ни Иванов никогда не говорили один о другом неодобрительно.
Во всяком случае, у шефа сохранились пристрастия не к помпезным речам, но к этаким задушевно-служебным беседам, их он любил вести с консультантами обычно в присутствии редко случавшихся именитых гостей, которые если и забредали к ним, то тут же щедро угощались Биндой умными рассуждениями о делах и несомненной пользе всего Общества-а-а…
«…а-а содействия вращению Земли», — съехидничала вполголоса Нея позавчера, когда в дворцовую комнату заглянул «на огонек» видный заезжий поэт, очень похожий на свои портреты и на снимки в полный рост в журналах, книжках и газетах, — высокий, со всезнающими пронзительными глазами и чуть красноватым острым носом, в распахнутой замшевой куртке и просторном, слегка заношенном, вероятно самом любимом свитере, выпущенном на слегка помятые от частой езды в машинах брюки, и огромных, хорошо начищенных штиблетах, сотворенных поэту, конечно, на спецзаказ в каком-нибудь особом московском, киевском или тбилисском ателье. Поэтому было все равно, где отмечать командировочное удостоверение, лишь бы стоял штамп.
