При встрече Бинда и поэт оба воскликнули радостно, безмерная радость наплыла на их лица, крепко они пожали друг другу руки, причем поэт довольно громко вспомнил старую фамилию Бинды, назвав его П у р г а м а е в ы м, на что Бинда реагировал досадливой отмашкой — оставь, мол, зряшное. Помедлив секунду-другую, они порешили усилить значительность столь важного для них события и потому смачно облобызались на глазах присутствующих, начисто игнорируя мнение о том, что эта входившая из моды в обыкновение привычка целоваться мужчинам при встрече вовсе не украшает их гражданских и прочих добродетелей.
Бинда, расслышав Неину остроту о некоем Обществе содействия вращению Земли, поперхнулся и торопливо придержал очки в дорогой заграничной оправе, сбившиеся после крепких объятий. Поэт же сунул из красивой и, несомненно, заморской пачки в губы непривычно удлиненную сигарету — прикурить он был должен вот-вот и прикурил-таки, щегольски щелкнув позолоченной зажигалкой. Он дал присутствующим возможность если не прочитать крупные буковки, тиснутые золотом на отчаянно задымившейся сигарете, то хотя бы оценить ее неординарность — красивая пачка и необычная зажигалка тоже убирались весьма замедленно. Поэт посмотрел на Нею, затягиваясь дымом, с интересом. Она еще не переступила порога начальственного кабинета. По всей вероятности, в первый момент Бинда хотел прикинуться, будто ничего особенного не произошло, и даже перевести все на шутку, но скованное величием гостя и его, п у р г а м а е в с к о й, к нему дружеской близостью, собственное остроумие ничего не подсказало Бинде в столь критический момент, и тогда он решил дать услышанному от Неи п р и н ц и п и а л ь н у ю оценку.
— Вы что-то сказали, товарищ Зарьянова? — потер он ладонью о ладонь, словно с мороза. Нея увидела совсем близко выкаченные на нее водянистые глаза, увеличенные стеклами очков, отечные мешки под ними и еще ближе повернутый к ней громадный живот и огромные плечи. Их не всегда заметная ширина заставила Нею вспомнить, о чем горделиво говаривал Бинда в патриотическую минуту и о чем редко кто из его знакомых не ведал — как полтора года носил он на правом плече т р и д ц а т ь т р и килограмма железа, причем не простого, а скорострельного, — именно столько весила в ту пору половина станкового пулемета. Учебными или же боевыми порохами овеивалось сие славное деяние — народу известно не было, зато он иногда слышал от самого Бинды читаемый вслух с воспоминательной улыбкой припев давней песни:
И еще народ точно знал, что ровным счетом никаких секретов этот припев не выдает, ибо эти станковые пулеметы с вооружения давно сняты и украшают собою сейчас музеи, комнаты боевой славы и арсеналы киностудий.
Поэта Бинда решил не смущаться. Во-первых, с поэтом он еще как Пургамаев был неплохо знаком по Москве, учились медицине вместе, но ведь и сам поэт не пошел по родной специальности, оставив акушерские и прочие дела прежним сокурсникам и сокурсницам, пребывающим в массе своей анонимными для миллионов других людей. Впрочем, знать об этом. Нее совершенно в диковинку, ибо абсолютно не соотносились один с другим эти два человека, а тем не менее именно этот поэт некогда официально рекомендовал способного Пургамаева в творческий Союз; приятельские отношения между видным поэтом и Биндой тоже были заметны даже невооруженным глазом. Во-вторых, силу этих отношений (и это не могла не заметить наблюдательная Нея) удваивал другой факт: поэт наведался к своему бывшему однокашнику не только затем, чтобы отметить командировочное, вспомнить с ним о старых профессорах, читанных ими курсах и забавных студенческих проделках, а вполне с конкретной целью — увезти с собой за публичное выступление, то есть за организованную встречу с читателем, которого принято в рецензиях называть широким, энную сумму денег.
Словом, Бинда ощущал себя в эту минуту не просто приятелем поэта, но и его сподвижником, меценатом, почти соавтором того успеха; который уже был на пути к поэту благодаря усилиям б ю р о, а если сказать попроще и посправедливее, то благодаря личным, его, Бинды, усилиям, которые венчались обещанным поэту предоставлением едва ли не самого крупного зала в городе для благодарных оваций восторженной публики.
Таким образом, Лаврентий Игнатьевич Пургамаев, и он же Бинда, мог позволить себе продемонстрировать приятелю, с которым не виделся восемь лет, а не переписывался еще больше, не только финансовое и общественное свое могущество, но и руководящие качества в отношениях с подчиненными, принципиальную требовательность в сочетании с необходимым даже в самых жестких ситуациях тактом и грациозной деликатностью.
— Итак, вы что-то сказали, Нея Ахметулаевна? — еще раз с вежливой официальностью поинтересовался Лаврентий Игнатьевич безо всякой угрозы. — Попрошу оставить коллег и зайти ко мне.
