— Это верно. И еще добавьте — подлость, — согласилась Нея грустно и сожалительно, и тут, в кабинетном затемнении, Бинда внезапно понял, что именно т а к она, эта неудавшаяся аспирантка, от которой даже муж дал деру, сельская учителка, которая если и чего умеет, так только заикаться на двух иностранных языках, под прикрытием грусти на глазах других сотрудниц и видного поэта откровенно потешается над ним, его ответственной работой и самой идеей Общества! Это ли не компрометация его лично и его служебного авторитета?!
Бинда переменился в лице.
— Милая, а я, — негромко молвил он, включая настольную лампу, склонив набок большую голову, и выдерживая краткую паузу, — а я ведь тебя и уволить могу!
Дорогие очки его грозно сверкнули.
Поэт, останавливая скандал, предостерегающе, как это делают регулировщики ГАИ, поднял руку. На безымянном пальце в зеленоватом свете лампы блеснул бриллиантом богатый перстень. Меж средним и указательным густо дымила сигарета.
«Ну зачем же так строго!» — можно было прочитать сквозь сладковатый дым в его прищуренных глазах. В бюро курили редко, и острый запах быстро сгорающей сигареты чувствовали все, даже Бинда, державший на своем столе на всякий случай тяжелую пепельницу из настоящего хрусталя, морщился от едкого дымка. Нея где-то читала, что хитрые никотиновые магнаты пропитывают табак специальным составом, чтобы сигареты сгорали побыстрее, а значит, и быстрее раскупались.
Звянькнул внизу за окном на остановке невидимый трамвай.
— Уволить? Вы? — поинтересовалась с язвительной вежливостью Нея, жалея, что Ритка Вязова и Мэм ее плохо расслышат. Она осматривала грузного Бинду в упор и, оценивающе: «Обозвать тебя, что ли, Пургамаевым или Брюхом?» Свет лампы ярко бил из-под круглого абажура, и Нея отступила на шаг, не сводя взгляда с высокого начальства и как бы изучая, чего же стоят на самом деле его вспаренный розоватый лоб, прилипшие седоватые волоски на блестящих от пота зеленых залысинах, ставших болотными в цвете только лишь из-за абажурного света, мясистый нос, брезгливо опущенные толстые губы, скошенный подбородок, под которым намечался еще один, пока не упиравшийся в узел пестро клетчатого, по моде крупно завязанного галстука, украшающе прикрывавшего меж бортами свободного покроя пиджака с накладными карманами свежайшую сорочку, тоже озелененную светом лампы. Бинду-Пургамаева опоясывал вкруг импортный ремень шириной в ладонь Ильи Муромца, округлая привлекательно-узорчатая металлическая пряжка этого ремня походила на мушкетерскую и должна была отвлекать от мыслей о несколько повышенных габаритах того, что опоясывал этот плетеный кожаный ремень. Толстые губы Лаврентия Игнатьевича, став темнее, начинали тихонько подрагивать. Выдержав небольшую паузу, Нея согласилась, отводя взгляд на портьеру:
— Можете уволить. Но учтите, по су-ду. Только по суду! После трех выговоров и с согласия месткома.
Она отпарировала в тон ему, негромко, и добавила внушительно:
— А кстати, местком у нас, как вам хорошо известно, это — я. Такова воля коллектива и ваша. Итак, по су-ду!
Бинда рассмеялся деланно. Он грузно стоял перед Неей и поэтом, не зная, оставаться ли ему в таком положении или же сесть за спасительный руководящий стол, мигом дарующий привычную уверенность в мыслях, но, подумав, так и остался стоять, иначе бы пришлось усаживать и поэта, и Нею, а вести дальше разговоры в ее присутствии он, по-видимому, не намеревался.
Нея посмотрела на мушкетерскую пряжку, освещенную настольной лампой.
— А ежели на один слог сместить ударение, это уже по вашей части, Горислав Александрович, — она зло повернулась к поэту, который медленно водил дымящейся сигаретой по хрустальному дну массивной пепельницы и тотчас отдернул руку, — то получится посуду. Знаете, как в распространенной песенке народной: «Мустафа, не бей посуду, Мустафа, не пей вино! Мустафа, тебя не любят Рита с Машей, ты — . . .»
Дальше Нея выразительно не договорила, полагая, что все ясно.
Чмокнув, поэт с силой затянулся сигаретным дымом, опустил уголки жестких губ, выпуская зеленовато-сиреневый дым, улыбнулся, ощерив мелкие, как у длинной щучки, зубки. Тонкие губы его довольно залоснились, острая ситуация его забавляла, но, не отметив командировочного и п у т е в к и, он не мог позволить себе нечто большее, чем улыбка, и потому согнал ее, а заодно с ней и выражение явно преждевременного удовольствия.
Бинда же истолковал это по-своему: как уважение поэта к его сотруднице за независимо проявленное мнение, и тут же в срочном порядке убедил себя в том, что во всем виноват сам, что иной раз полезно прислушаться и к подчиненным, тем более если они не монстры, а напротив, очень работящие и симпатичные молодые женщины, с которыми иной раз не повредит этакая уважительная фамильярность.
— Вы, Нея Ахметулаевна, — молвил Бинда без заискивания, но вполне товарищеским голосом, — не только бард, но и, смотрю я, калачик тертый!
