— Давай покончим с этим, Иезекииль, — прошептал Джеб.
Я перевела взгляд на Зика — пару мгновений он стоял неподвижно, прижав руки к бокам. Затем он повернулся к Джебу спиной, медленно, аккуратно расстегнул рубашку и бросил ее на землю. Я прикусила щеку. Спина и плечи у Зика былы сплошь исполосованы старыми бледными шрамами. Он напряженно оперся ладонями об одну из торчащих в траве могильных плит и склонил голову. Я заметила, как дрогнули его плечи, хотя на лице не отразилось никаких эмоций.
— Ты знаешь, зачем я это делаю, — тихо сказал Джеб, подходя к нему.
— Да, — пробормотал Зик. Костяшки его вцепившихся в могильную плиту пальцев побелели.
«Не двигайся, — велела я себе, стискивая землю в кулаках. — Не двигайся. Не пытайся ему помочь. Оставайся на месте».
— Ты лидер, — продолжил Джеб и без предупреждения ударил Зика металлическим стержнем по голой спине. Я поморщилась, борясь с желанием оскалиться, а Зик крепче стиснул зубы. Кровь — яркая, красная — ручейком побежала по его изборожденной шрамами спине. — Я жду от тебя большего, — продолжал Джебедайя тем же спокойным, невозмутимым тоном и ударил снова, на этот раз — по плечам. Тяжело дыша, Зик опустил голову. — Если я не справлюсь, ты должен будешь возглавить нас вместо меня, — еще два свирепых стремительных удара. — Ты не должен быть слабым. Ты не должен поддаваться эмоциям или желаниям плоти. Если ты хочешь стать истинным лидером, ты должен уничтожить все, что искушает тебя, все, что заставляет тебя усомниться в своей нравственности и своей вере. Если ты хочешь выжить в этом мире, если мы хотим спасти род человеческий, мы должны быть безжалостно требовательны к себе. Если мы не справимся, жертвы тех, что были до нас, окажутся напрасны. Ты понимаешь это, Иезекииль?
Последний вопрос сопровождался таким страшным ударом, что Зик наконец охнул и прижался к могильной плите. Пригнувшись в траве, я тряслась от ярости, оскалив клыки, борясь с желанием выскочить из укрытия и вспороть Джебедайю от груди до паха.
Джеб оступил назад, лицо его вновь ничего не выражало.
— Ты меня понял? — вновь тихо спросил он.
— Да, — ответил Зик на удивление твердым голосом и выпрямился. Его спина превратилась в кровавое месиво — свежие раны поверх множества старых шрамов. — Я понял. Я прошу прощения, сэр.
Старик швырнул атенну в траву.
— Ты уже извинился перед Дэрреном? — спросил он и, когда Зик кивнул, подошел к нему и взял за плечо. Зик вздрогнул. — Тогда пойдем. Надо тебя отчистить, пока кровь не привлекла никаких опасных созданий.
Впившись пальцами в землю, я смотрела, как Зик медленно, мучительно нагибается за своей рубашкой, надевает ее и уходит за Джебедайей с кладбища. От попыток себя сдержать болели мышцы. Запах крови, насилие, бешеная злость на Джебедайю — я едва могла все это вынести. Зик споткнулся, оперся о могильный камень, поморщился и, не успев себя обуздать, я испустила низкий рык.
Зик выпрямился, оглянулся, и тревожно нахмурившись, окинул взглядом кладбище. Проклиная себя, я прикусила язык и мысленно сконцентрировалась на неподвижных предметах. Я камень, я дерево, я часть пейзажа и ночи. Взгляд Зика скользил по кладбищу, впивался в тени. В какой-то момент он посмотрел прямо на меня, наши глаза встретились в темноте, но он меня не опознал.
— Иезекииль, — Джебедайя нетерпеливо повернулся к своему ученику. — На что ты смотришь?
Зик отступил на шаг.
— Ни на что, сэр. Мне показалось, что я слышал… — он тряхнул головой. — Неважно. Наверное, енот.
— Тогда почему мы до сих пор тут стоим?
Пробормотав извинение, Зик отвернулся. Они с Джебом исчезли за углом церкви, и я рухнула на землю, чувствуя, как бурлят в моих венах ярость и Голод.
Запах крови Зика все еще висел в воздухе, хоть и был уже слабее. Надо уходить — чем дольше я буду здесь оставаться, тем сильнее мне будет хотеться крови. И если Зик или, хуже того, Джебедайя снова пройдет через кладбище, я, скорее всего, не смогу себя сдержать и нападу. Подбрюшье висящих в небе облаков окрасилось бледно-розовым, солнце было на подходе. Я зарылась в холодную кладбищенскую землю, стараясь не думать о том, что скрывается под травой и могильными плитами. Земля сомкнулась надо мной, темная, успокоительная, и я провалилась в ожидающую меня черноту.
И впервые с тех пор, как я покинула Нью-Ковингтон, мне приснился сон
