Были на острове Шарик, — его подкармливал Костя Игошев, Лайка, — ей покровительствовал Андрей Кухарчук, Быстрый и Смелый вроде, нравились рыжебородому Сергею Кузьмину. Они были чуть старше Шарика и Лайки. Без хозяина остались степенная Дина — верная подруга Дика, и его ровесник, помнящий времена владычества Джека, Смурый. Клички всем собакам дали прежние зимовщики, но они рассказали о них своим сменщикам, так что собакам не пришлось при новых хозяевах привыкать к другим именам. Были еще щенки от Дины и Дика, но они убежали в тундру перед наступлением холодов и не вернулись.
Дика, Дину, Смурого, Быстрого и Смелого Петр Данилович приучал с начала зимы к упряжи. Брал он и Тура, молодого, сильного, но тот был туп и злобен, никак не мог усвоить, чего от него хотят. Дик не стал помогать ему, зная, что Тур только и ждет, когда вожак ослабеет, чтобы занять его место. Пусть ждет. Но, если не будет полезен людям, не дождется — уведут в тундру, а придут без без него. Такие случаи на памяти Дика были. Шарика и Лайку Севрин пожалел: им прошлым летом исполнился только год, пусть окрепнут.
Возможно, Петр Данилович вознамерился объехать весь остров: уже два года прожил, а в глубине его не был, знает только бухту, где стоит станция, да близлежащие окрестности. Пока было хоть немного светлого времени, Севрин уезжал с неизменным своим напарником Кузьминым с каждым разом все дальше и дальше. Но возвращались ни с чем. Капканы и ловушки, поставленные на песца, были пусты.
— Ничего, зима длинная, еще попадется. В середине зимы самый хороший мех: длинный, прочный, — успокаивал Петр Данилович зимовщиков, которые откровенно расстраивались, когда нарты возвращались порожними.
А потом наступила полярная ночь, и поездки по острову прекратились. Правда, дел у Петра Даниловича не убавилось, он был занят с шести утра до позднего вечера, Сейчас время определяли только по часам. И в шесть утра, и в двенадцать дня, и в шесть вечера, и в двенадцать ночи — одинаково темно, лишь поблескивает под переливающимися всполохами полярного сияния снег да мерцают в вышине холодные звезды. Хорошо, что часы у Севрина со светящимся циферблатом, с календарем: в любое время глянул — видно, который час и какой день.
К концу декабря зима набрала полную силу, морозы стояли такие, что пар от дыхания мгновенно застывал на лице кристаллами. Глухую полночную тишину изредка нарушали гулкие, как выстрелы, раскаты — это лопался, расширяясь, толстый лед. Океан жил и подо льдом, дышал, шевелился, вспучивая, взламывая, нагромождая друг на друга льдины. Собак теперь в бане, боясь, что они перемерзнут. Все они больше спали, неохотно съедали приносимую раз в сутки пищу и опять задремывали. Люди тоже ходили вялые, полусонные, мало разговаривали друг с другом.
Петр Данилович легче других переносил круглосуточную тьму. Как-никак третья зима, опыт есть. И он старался, чтобы зимовщики не впали в апатию, по очереди брал каждого из них с собой на прогулки под предлогом проверки капканов. В этих прогулках неизменно участвовал Дик.
Первый пойманный песец внес некоторое оживление в монотонную жизнь полярников. Повезло Игошеву (у него, как и у других, были свои капканы, и каждый знал, где чьи).
Петр Данилович объяснил и показал, как надо снимать шкурку, как выделывать.
— Ну теперь должны пойти песцы, почин есть! — обнадежил он остальных.
Но больше что-то ни в чьи капканы и ловушки песцы не попадались, хотя следов после каждой метели замечали вокруг немало. И не только песцовых.
Однажды Дик, бежавший впереди, остановился как вкопанный, вздыбил шерсть. От берега в глубину острова вели огромные следы — Дик мог уместить в каждом из них свою голову.
— Хозяин пожаловал, — определил Севрин. — И, видать, матерый: вон какой след — шапкой не накроешь!
Но медведь пока не беспокоил зимовщиков: то ли был сыт, то ли просто не учуял жилья. В прошлом году в это время уже не раз прозвучали удары молотком по железке, висящей у входа в дом полярников.
Приближался Новый год. Елки настоящей, конечно, не было, но Петр Данилович вспомнил, что есть синтетическая. Разыскали ее на складе, поставили в центре круглого стола, за которым всегда обедали. По всем стенам развесили картинки. Кухарчук, как заправский художник, изобразил на них каждого в еще более страшном виде, чем на самом деле: в гигантских унтах, с бородами до пола, косматых. Но Дик заметил, что это людям понравилось, — рассматривая картинки, они хохотали и хлопали друг друга по спинам.
Врач и завхоз, он же постоянный кок (именно кок, а не повар, потому что в слове «кок» больше романтики, да и жизнь у полярников как у моряков!), Феликс Козлов соорудил по случаю новогоднего праздника торт. Севрин выдал каждому по полкружки спирта.
