Я молча кивнула и с благодарностью посмотрела ему в глаза. Маянцев улыбнулся:
— Ты сейчас совсем как девочка. И тушь размазалась…
— О, боже мой, — пробормотала я и поспешно нацепила темные очки. — Давно не рыдала на улице…
— В этом нет ничего ужасного. Нельзя постоянно загонять эмоции вглубь, это чревато взрывом. Ну что — может, в обратную сторону пойдем? — предложил Клим. — Как-то не задалась у нас прогулка.
— Да. Извини меня.
— За что? Это жизнь.
Он как-то совсем естественно обнял меня за плечи, и мы пошли по направлению к дому. Сегодняшний день смело можно было записывать в разряд неудачных, с самого утра все пошло наперекосяк, и разве что вот только вечер можно считать относительно состоявшимся. Мне было хорошо и спокойно рядом с Климом, я понимала, что могу доверять ему. Его готовность помочь, откликнуться на любую мою проблему подкупала. Да и, признаться, вообще он мне нравился. Не знаю, возможен ли был в перспективе роман, но пока все шло как нельзя хорошо. В конце концов, а почему не Маянцев? Он человек моего круга, он близок мне по суждениям и отношению к жизни, он надежен и уверен в себе — словом, все, что я люблю в мужчинах. Кроме того, он привлекает меня физически. Я вдруг подумала, что стала слишком уж рассудочно подходить к выбору мужчины — как к найму служащего на работу, на одной половине листка плюсы кандидата, на другой — минусы. Наверное, это потому, что нет чувств, я научилась за три года после гибели Руслана блокировать в голове все, что причиняет боль эмоциональную. Но, может, так даже лучше — без сюрпризов…
— К вам тут девушка приходила, — окликнул меня консьерж, когда мы вошли в подъезд, и я, остановившись, переспросила:
— Ко мне?
— Да, к вам. Записку оставила.
Он протягивал мне сложенный вчетверо листок бумаги, а я медлила, боясь брать его в руки, и тогда Клим, решительно отодвинув меня, сам взял его:
— Ты позволишь? — Я кивнула, и он, развернув, хмыкнул:
— Сергей Иванович, а вы девушку хорошо рассмотрели? — обратился он к консьержу, и тот отрицательно покачал головой:
— Нет, Клим Григорьевич, у меня времени не было ее рассматривать — тут как раз привезли мешки со штукатуркой в седьмую квартиру, нужно было дверь на распорку поставить, ковер убрать, словом, некогда рассматривать. Взял записку, сказал, что передам, и все.
— А что именно она сказала?
— Попросила передать записку женщине из вашей квартиры.
— Так и сказала — женщине из квартиры Маянцева? — не отставал Клим, и консьерж напрягся:
— Нет, просто номер назвала. А что? Не надо было брать?
— Нет, Сергей Иванович, брать было надо, и впредь нужно запоминать всех, кто просит вас о чем-то, связанном с моей квартирой или ее жилицей. И сразу звонить мне, безотлагательно, это понятно? — с нажимом спросил Клим, выразительно хлопнув себя по карману пиджака, и консьерж закивал:
— Да-да, конечно, я понял. Я же не знал… да тут закрутишься за день-то…
— И сменщику вашему передайте, хорошо?
— Обязательно!
— Благодарю вас, — Клим взял меня за руку и повел к лифту, и вдруг консьерж вслед сказал:
— Клим Григорьевич, обычная девица была, таких по Москве тысячи — джинсы, куртка на поясе завязана, майка с какой-то рожей… а волосы розовые. Точно — розовые, как вон цветы на картине.
Мы с Климом как по команде посмотрели на большое панно, висевшее на стене у комнатки консьержа — там были изображены пионы нежно-розового оттенка.
— Спасибо, Сергей Иванович, уже что-то, — сказал Клим, успокаивающе похлопывая меня по руке. — Идем, Варя, дома поговорим.
Записку он сунул в карман, так и не показав мне.
Едва войдя в квартиру, Клим ушел в кабинет и там долго с кем-то разговаривал по телефону. Я не стала прислушиваться, пошла в ванную, чтобы смыть потекший макияж и принять душ, а когда вышла, Маянцев в футболке и клетчатых пижамных брюках варил на плите кашу.
— Извини, я не подумала, что ты голоден.
— Думаю, что ты тоже, — помешивая содержимое кастрюльки, отозвался он. — Я привык, знаешь ли, на ночь кашу на воде есть, ничего не могу с этой привычкой поделать. Мама была на этом помешана и мне привила. Ты садись, чего в дверях-то?
Я уселась за стол и взяла сигарету:
— Клим, что было в записке?
— Ничего нового. Если хочешь, возьми в кармане пиджака, но не думаю, что тебе сегодня после всего стоит еще и это читать.
— Ты, наверное, считаешь меня неврастеничкой.
— Даже в мыслях не было. Я прекрасно вижу, что ты умеешь держать себя в руках, только иногда никаких сил на это не хватает. Нет ничего постыдного в слабости, Варя. Ты ведь женщина, а не каждый мужчина порой способен контролировать себя и свои эмоции.
Говоря это, он снял с плиты кастрюльку, вынул тарелки из шкафа и через пару минут поставил передо мной овсянку. Есть мне совершенно не хотелось, как, впрочем, всегда бывало после сильного нервного потрясения, но обижать Клима — тоже, поэтому я взяла ложку.
— И вообще… — садясь напротив меня за стол, продолжил он. — Ты не устаешь быть всегда собранной, подтянутой и застегнутой на все пуговицы? Отдыхать-то ты умеешь?
— Мы же с тобой в бассейн ходили…
