Но где мне найти человека, который поможет? Все стало вдруг таким запутанным, что я даже не знаю, с какой стороны подступиться к этому клубку, за какую нитку потянуть, чтобы начать распутывать, а не затянуть еще сильнее. В этой игре не я раздаю карты, вот в чем дело. Я играю тем, что мне раздал кто-то другой, и потому так сложно. Нет возможности контролировать ситуацию, а это всегда выбивает меня из колеи. Но ничего…
Полночи я перебирала в памяти своих знакомых, хоть как-то относившихся к системе исполнения наказаний, но никак не могла найти кого-то подходящего. Отчаяние подступало все сильнее, нашептывало в ухо о том, что я никогда не избавлюсь от своих видений и кошмаров, никогда не смогу нормально жить, а Невельсон в конце концов найдет способ отомстить мне. Но ведь должен быть какой-то выход, должен! Так не бывает — дверь есть, а работает только на вход. Я должна найти способ, должна.
И я нашла его, когда от выкуренных сигарет саднило в горле, а от выпитого кофе кружилась голова. У Аннушки Вяземской некоторое время назад был краткосрочный, но бурный роман с человеком, занимавшим немалый пост в МВД, и вот к нему-то я и обращусь с ее помощью. Только бы дождаться утра…
Вяземская обрадовалась звонку, однако, узнав его причину, слегка погрустнела:
— Вот ты вечно, — протянула она обиженно, — как только что-то нужно, сразу звонишь, а как что-то нужно мне…
— А что тебе нужно? В ресторане посидеть не с кем? Если поможешь — я тебя приглашаю.
— Прекрати! Я, конечно, Лешке позвоню, но не уверена, что он со мной разговаривать захочет.
— Ну, Ань, ты ж всегда умела подкатить, если нужно. А мне нужно позарез, иначе точно в дурку упекут.
— Хорошо, — смилостивилась Аннушка, — но помни — с тебя ресторан.
— Не вопрос.
Положив трубку, я вдруг поняла, что не могу ехать в офис — не могу, и все тут. Придется огорчить Кукушкина, хорошо еще, что у меня на сегодня не назначено никаких встреч. Однако тенденция мне и самой не нравилась — два прогула на неделе — это как-то чересчур.
Но Димка оказался понятливее, чем я о нем думала, и, услышав мой голос, сразу сказал:
— Ну, сегодня вроде ничего важного, пятница же, вы отдохните, а в понедельник увидимся.
Я положила трубку и поняла, куда сейчас поеду, чтобы не оставаться в квартире — должна была прийти Юлия. Через час я уже катила на Патриаршие к бабушке.
Она меня, разумеется, не ждала, а потому, наверное, выдала искреннюю эмоцию удивления. Руки ее чуть дрогнули — руки профессиональной пианистки с тонкими пальцами, на которых не было колец, она никогда их не носила. Я кинулась к ней, обхватила обеими руками, вжалась лицом в накинутую на плечи белую ажурную шаль и заплакала. Бабушка обняла меня, прижалась щекой к макушке — она была выше меня — и пробормотала:
— Варенька, девочка…
— Бабуля… бабулечка, прости меня, — прорыдала я, не в силах справиться с собой.
— Ну-ну, все, хватит, возьми себя в руки, — и в голосе я услышала прежние нотки. Моя бабушка всегда порицала такие бурные проявления эмоций… — Идем пить чай, у меня сегодня как раз пирожки.
Вот так… словно не было трех лет отсутствия, молчания и взаимной обиды. «Идем, у меня сегодня пирожки» — и только секундная слабость в виде объятий в коридоре, и то скорее от неожиданности.
Я рассматривала бабушку, сидя за столом в гостиной. Она стала какой-то хрупкой, словно невесомой, истончившейся. Седые волосы по-прежнему собраны в прическу, но уже видно, как сильно они поредели. Спина по-прежнему прямая, но походка стала куда медленнее. Только выражение лица ничуть не изменилось — строгое, чуть высокомерное, и губы сжаты в нитку.
Бабушка села напротив меня и привычным жестом взяла с подноса чайник, налила чай и протянула мне тонкую фарфоровую чашку на блюдце.
— Как твои дела, Варвара? Слышала, что ты вернулась в Москву.
— Да, надоела Франция.
Бабушка слегка улыбнулась:
— Кто бы мог подумать… в наше время подобное заявление было невозможно.
— В ваше время и выезд во Францию был невозможен.
— Ты ведь не об этом пришла поговорить, верно?
— Верно. Я… не поверишь, но я очень соскучилась по тебе, — призналась я, сжимая чашку пальцами.
— Как твоя мать? — игнорируя мое признание, спросила бабушка. — Вы не встречались?
— Ты ведь знаешь, что мы даже не перезваниваемся. У нее давно своя жизнь, мне нет в ней места.
— А оно тебе и не нужно, Варвара. Тебе вообще никто не нужен.
Ну вот — опять начинается! Ничего не изменилось, ничего… я по-прежнему бесчувственная, бездушная, холодная и расчетливая Щука, а не единственная внучка, которую вырастили так, как считали правильным. Нет, она никогда не изменит своего отношения ко мне, было глупо надеяться на это. В ее годы уже ничего изменить нельзя. Но и в мои — тоже, увы…
— Я приехала к тебе не ссориться.
— Да? А зачем же ты приехала? Святослав сказал, что увозит Макара, и ты решила проявить жалость к одинокой старухе?
— Зачем ты так? — Я отставила чашку и дотянулась до ее руки, лежавшей на белой накрахмаленной до хруста скатерти. — У нас с тобой действительно больше никого нет.
— С каких пор ты стала бояться одиночества?
