— Буду вам очень благодарна.
Он не позволил мне зайти в палату Кирилла, хоть я и просила об этом. Но доктор оказался тверд:
— Вам незачем видеть его. И потом, это реанимация, место специфическое. Нет-нет, даже не просите.
Мне не осталось ничего, кроме как согласиться. Я попрощалась и вышла из кабинета. Раздумывая, говорить ли Климу об этом визите и посвящать ли его в планы по реабилитации Мельникова, я не заметила, как вышла в больничный двор и пошла к парковке. Машинально выискивая взглядом машину, я вдруг почувствовала, как в бок мне уперлось что-то острое, а низкий мужской голос с акцентом произнес:
— Поверни направо и подойди к серой «Мазде», открой дверку и садись. И не кричи, иначе… — Бок ощутимо обожгло болью, я почувствовала, как по коже побежало что-то теплое. Скосив глаза, увидела кровь на бежевой блузке и лезвие десантного ножа, кончик которого распорол кожу на боку.
— Лайон, ты зря… — начала я, но он сильнее нажал на лезвие:
— Делай все молча.
Мы подошли к машине, я открыла дверку, и он впихнул меня на заднее сиденье.
— Дай руки, — я протянула руки, и он защелкнул на запястьях наручники, пропустив их между ножек подголовника переднего сиденья так, что мне пришлось придвинуться к нему вплотную.
Невельсон сел за руль, сунул нож в бардачок и завел двигатель.
— Куда мы едем? — спросила я, и он бросил:
— Ты мне скажи.
— Не понимаю…
— Мы едем туда, где ты хранишь мои бумаги. Те бумаги, что получила от своего любовника. Это принадлежит мне. Ты должна вернуть это, а потом я решу, что сделать с тобой. Хочешь повторить судьбу Дайан? — осклабился он, глядя в зеркало, и мне стало не по себе. — Не бойся, я никогда не повторяю ошибок, поэтому придумаю что-то новое. К счастью, бардак в вашем государстве позволяет найти лазейку даже осужденным на такой срок, как я. Деньги нужны всем. Ты оказалась слишком умной и докопалась до сути операции, которую я провел, сидя в тюрьме, но это тебе уже никак не поможет.
Мозг мой лихорадочно соображал, как же выпутаться, но ничего достойного не придумывалось. Невельсон остановился на светофоре и снова спросил:
— Так куда ехать?
— Я не знаю, о чем ты говоришь. У меня нет никаких бумаг.
— Не пользуйся тем, что я пока не могу ударить тебя. Так где ты их спрятала?
У меня начала кружиться голова, кровь из пореза на боку шла все сильнее, и блузка уже намокла. Я старалась не смотреть туда, потому что понимала — стоит мне увидеть расползающееся красное пятно, и все, я потеряю сознание, а мне нельзя.
— Не молчи. Я все равно выбью из тебя признание. Это мои деньги, Мельников не имел на них права. Он — вор.
— Ты тоже не невинная жертва.
— Эти деньги я заработал. И сейчас они нужны мне, чтобы уехать наконец отсюда и прожить остаток жизни в каком-нибудь более приятном месте. Забуду весь этот кошмар… Я и так задержался здесь из-за тебя, не могу оставить незаконченное дело, меня так воспитали. Ты оценила изобретательность, с которой я подошел к делу? Эти письма, конверты, разные люди, между которыми нет никакой связи? Никто и никогда не догадается, что за всем этим стою я. У меня было время на обдумывание плана там, в тюрьме. Хорошо, что срок закончился быстро и я сумел не упустить ни одной мелочи. Видеть страх на твоем лице — это было так приятно. Нет ничего лучше, чем видеть страх в глазах врага…
Увлекшись болтовней, Невельсон пропустил тот момент, когда к нему вплотную приблизился мотоциклист и сильно ударил чем-то в лобовое стекло. Лайон не справился с управлением, машину отбросило вправо, и она врезалась в столб. Невельсон по инерции отлетел вперед, сильно ударившись грудью и головой о руль. Я тоже прилично приложилась лбом в подголовник, однако сознания не потеряла, а начала орать во все горло, привлекая внимание. Мотоциклист же, к моему удивлению, не скрылся, а наоборот, припарковал мотоцикл у обочины и бросился к машине, рванул дверку с моей стороны. Я изумленно умолкла, когда увидела, что это Настя. А она, вынув из кармана комбинезона шпильку, быстро открыла наручники:
— Бегом, бегом, Варвара Валерьевна, пока он не очухался! Сейчас Антон подъедет, он только что звонил, он нас заберет.
— Я не могу его тут оставить, — кивнув на Невельсона, неподвижно уткнувшегося лбом в руль, сказала я, чувствуя, как дрожит голос.
— Сейчас, — Настя огляделась по сторонам, крикнула какому-то парню, чтобы вызывал полицию и «Скорую», а сама ловко и почти незаметно надела снятые с меня наручники на Невельсона, приковав обе его руки к рулю. — Теперь не ускачет. Все, валим, нам полиция не нужна.
Она схватила меня за руку и поволокла следом. Бежать на каблуках, да еще с сочащейся раной на боку, мне было, прямо скажем, затруднительно, мы нырнули в какой-то двор, там Настя стащила комбинезон и затолкала его в рюкзак, шлем же бросила в мусорный бак:
— Это нам не пригодится. Сейчас Антон подъедет, он уже рядом. — Она посмотрела на большие часы, болтавшиеся на ее довольно худой руке. — Ага, вот он. Все, идем, он паркуется за соседним домом.
