Я была удивлена и испугана, заметив, как он изменился к худшему с тех пор, как я видела его в последний раз. Мягкость его глаз исчезла. Они были теперь испещрены кровавыми жилками и смотрели жалобно и рассеянно. Его когда-то крепкие руки похудели и дрожали. Бледность его лица, может быть, несколько преувеличенная черным бархатным сюртуком, имела какой-то темный, болезненный оттенок. Многочисленные мелкие морщинки около углов его глаз обозначились яснее. Голова его клонилась вниз. Казалось, что не месяцы, а годы прошли с тех пор, как я не видела его. Вспомнив отчет о его здоровье, прочитанный мной у мистера Плеймора, вспомнив утверждение доктора, что состояние его здоровья зависит от состояния его нервной системы, я подумала, что поступила благоразумно, ускорив свое возвращение в Англию. Зная то, что я знала, я решила, что конец его близок. Когда глаза наши встретились, я смотрела на него как на обреченного человека и жалела его.
Да, я жалела его. Я знала, что сожаление было несовместимо с целью, для которой я приехала к нему. Я знала, что он жесток, не сомневалась, что он бесчестен. Я должна была проверить подозрение мистера Плеймора, считавшего его виновником смерти первой жены моего мужа. И, несмотря на все это, я жалела его. Что это — слабость, которая таится в каждом из нас, побуждающая нас жалеть порочных, устремляться толпой в залы суда на уголовные процессы, когда мы жмем при прощании руку самому гнусному из злодеев? Не берусь ответить на эти вопросы. Знаю только, что я жалела Мизериуса Декстера и что он заметил это.
— Благодарю вас, — сказал он внезапно. — Вы видите, что я болен, и жалеете меня. Милая, добрая Валерия!
— Имя этой молодой особы миссис Макаллан, — заметил Бенджамен строгим тоном. — Прошу вас не называть ее Валерией.
Замечание его осталось незамеченным. Декстер, по-видимому, совсем забыл о его присутствии.
— Вы очаровали меня своим видом, — сказал он. — Довершите мое наслаждение, дайте мне послушать ваш голос. Говорите мне о себе. Расскажите, что вы делали с тех пор, как уехали из Англии.
Мне необходимо было завязать как-нибудь разговор, и я решила воспользоваться представившимся случаем. Я рассказала ему откровенно, как я провела время в Испании.
— Так вы все еще любите Юстаса? — спросил он с горечью.
— Больше, чем когда-либо.
Он закрыл лицо руками. Помолчав немного, он спросил меня глухим голосом, не отнимая рук от лица.
— Вы покинули Юстаса в Испании и приехали в Англию одна? Что побудило вас к этому?
— То же самое, что побудило меня приехать к вам в первый раз и просить вашей помощи, мистер Декстер.
Он опустил руки и взглянул на меня с удивлением и испугом.
— Возможно ли, — воскликнул он, — что вы даже теперь не хотите оставить в покое это ужасное дело? Неужели вы все еще не отказались от намерения раскрыть тайну преступления в Гленинге?
— Да, мистер Декстер, я не отказалась от своего намерения и все еще надеюсь, что вы поможете мне.
На лице его появилось прежнее недоверие ко мне, которое я хорошо помнила.
— Как могу я помочь вам? Разве я могу изменить факты? — Он остановился, и лицо его прояснилось как будто от какого-то внезапного радостного предположения.
— Я пробовал помочь вам, — продолжал он. — Я сказал вам, что отсутствие миссис Болл могло быть способом избавиться от подозрения, я сказал вам, что яд могла дать горничная миссис Болл. Не пришли вы сами к тому же заключению? Не нашли вы чего-нибудь в этой идее?
Возвращение к миссис Болл представило мне возможность дать такое направление разговору, какое мне было нужно.
— Я не нашла ничего в этой идее, — возразила я. — Разве служанка имела какую-нибудь причину быть врагом покойной миссис Макаллан?
— Ни у кого не могло быть причины сделаться врагом покойной миссис Макаллан, — воскликнул он запальчиво. — Миссис Макаллан была воплощенная доброта, воплощенное великодушие. Она никогда не причинила никому зла ни мыслью, ни делом. Она была святая. Чтите ее память. Не тревожьте мученицу в могиле.
И он закрыл опять лицо руками, дрожа от волнения.
Ариэль тихо встала со своего места и подошла ко мне.
— Видите мои когти? — прошептала она, протянув ко мне руки. — Попробуйте еще раз подразнить хозяина, и вы почувствуете мои когти на своем горле.
Бенджамен встал. Он не слышал слов Ариэль, но видел ее угрожающий жест. Я сделала ему знак, чтобы он не вмешивался. Ариэль вернулась на свое место и устремила глаза на хозяина.
— Не плачьте, — сказала она. — Зачем плакать? Вон веревки. Подразните меня. Заставьте меня покричать.
Он не ответил, он не сделал никакого движения.
Ариэль напрягла свой слабый ум, ища средства развлечь его. Я поняла это по ее нахмуренным бровям, по ее глазам, рассеянно устремленным на меня. Минуту спустя она радостно хлопнула кулаком по открытой ладони другой руки. Она торжествовала, она напала на мысль.
— Хозяин, — воскликнула она. — Вы давно не рассказывали мне сказок. Расшевелите мою глупую голову. Расскажите мне хорошую, длинную сказку, полную крови и преступлений.
