– Да. Только мы здесь не называем ее пивнушкой, Техас. Это уж как-то слишком. Мы называем ее баром. Но там есть бильярд, и, если тебе повезет, ты найдешь себе соперника, который еще будет держаться на ногах, – сухо ответила Джорджия.
– Ты это слышал, Моисей? Она дала мне прозвище! Один – ноль в пользу Тага! – он заржал, как конь, и ушел прежде, чем я смог ответить.
Джорджия посмеялась, а вот мне захотелось догнать Тага и надрать ему зад. Он не всегда понимал, когда стоит заткнуть рот.
Но едва он ушел, мне стало отчаянно его не хватать.
Без него в доме стало слишком тихо, и мы с Джорджией застряли в пустой комнате, не зная, что сказать, и в то же время желая высказать все. Сидеть с ней казалось одновременно правильным и ужасно неправильным. Наши плечи соприкасались, вытянутые ноги лежали рядом на полу. Глубоко вдохнув и встряхнув рукой, Джорджия открыла альбом и заполнила тишину фотографиями.
На них была усталая Джорджия с неопрятной косичкой и темными кругами под глазами. Она смотрела в камеру со слабой улыбкой, держа на руках черноглазого младенца с красным лицом и в синей медицинской шапочке. Были и фотографии ножек в складочках и крошечных кулачков, голой попы и черных кудряшек. Все зафиксировано до мельчайших подробностей, словно она замечала и ценила каждую мелочь.
Время шло, а мы продолжали листать страницы. Кричащий младенец со сморщенным личиком превратился в улыбающегося малыша с двумя зубами и слюнями на подбородке. Скоро зубов стало четыре, потом шесть, а затем Эли отпраздновал свой первый день рождения, и его торт был больше него самого. На следующем снимке он сжимал в кулаках глазурь, и на его голове красовался бант. На следующем бант исчез, и его сменили комки глазури.
– Он был тем еще грязнулей. Я не успевала его отмывать. В конце концов я сдалась и позволила ему пачкаться сколько влезет, – прошептала Джорджия, глядя на улыбающегося ребенка. – На тот день рождения мы подарили ему первые сапоги. Он отказывался их снимать и кричал, если это пыталась сделать я.
Она перевернула страницу и показала на фотографию. Эли спал в колыбельке, подмяв под себя ручки и выпятив свою попу в памперсах. На нем были детские ковбойские сапоги. Я рассмеялся, но тут мой смех оборвался в груди, и мне пришлось отвернуться. Джорджия прошлась взглядом по моему лицу, но продолжила переворачивать страницы.
Рождество, Пасха, День независимости. Фотографии с Хэллоуина: Эли держал мешок со сладостями, одетый в одни только плащ и трусы. Это напомнило мне о пижаме с Бэтменом – о пижаме, в которой он всегда мне являлся.
– Ему нравился Бэтмен?
Джорджия резко на меня посмотрела.
– У него была пижама с Бэтменом?
– Да, – кивнула она. Ее лицо побелело, как стены позади нас. Но она просто молча перевернула страницу.
Дальше шли фотографии в палатке, с парадов, постановочные снимки с зачесанными назад волосами и чистой рубашкой, которую редко можно было увидеть на повседневных фото. Эли чувствовал себя раскованно перед объективом, и его улыбка наполняла страницы.
– Он выглядит счастливым, Джорджия.
Это было скорее утверждением, чем вопросом, но она все равно кивнула.
– У него было счастливое детство. Не знаю, насколько это моя заслуга. Он был полон озорства, полон веселья, полон всего самого лучшего, но я не всегда это ценила. Иногда мне просто хотелось, чтобы он посидел тихо… понимаешь?
Ее голос жалобно повысился, и она попыталась улыбнуться, но улыбка дрогнула и исчезла без следа. Джорджия покачала головой, будто подчеркивая этим свое признание.
– Я пообещала, что не буду врать тебе, Моисей. И правда в том, что я не была лучшей матерью в мире. Я столько раз мечтала хотя бы о секундной передышке. Часто уставала. Я пыталась работать, учиться в университете и воспитывать Эли. Все, чего мне хотелось, это тишины. Сна. Я просто хотела побыть одна. Знаешь поговорку: бойся своих желаний?
– Джорджия… прекрати.
Я не понимал, почему она настаивала, чтобы я узнал эту «правду». Казалось, будто Джорджия чувствовала, что не достойна никакой похвалы.
– Как по мне, ты хорошо справлялась, – тихо произнес я.
Она сглотнула и резко закрыла альбом, скидывая его с коленей, а затем быстро встала на ноги.
– Джорджия! – окликнул я, поднимаясь за ней.
– Я больше не могу на них смотреть. Я думала, у меня получится… Придется тебе досмотреть одному.
Она отказывалась встречаться со мной взглядом, и я видел, что она на грани. Ее пухлые губы поджались ниточкой, руки сжались в кулаки, челюсти напряглись. Поэтому я кивнул и не погнался за ней, когда она побежала к двери. Я сел обратно на пол и крепко сжал альбом в руках, но так и не нашел в себе сил его открыть. Я тоже больше не мог смотреть.
