Незнакомые люди расставляли во дворе деревянные лавочки и два табурета, на которые потом поставят гроб. Моросил дождь, лавочки с табуретами постоянно передвигали, в поисках более подходящего, более сухого места. Установили пляжные зонты, но тут же убрали, слишком пёстрыми они были. Сосед принес полиэтиленовую пленку, её закрепили проволокой под виноградником, а на лавочках рассаживались старушки со всего района.
Отец уехал рано утром, вернулся в обед. Через час привезут маму.
Белый микроавтобус с табличкой «груз 200» на ветровом стекле остановился возле нашего двора. Крепкие ребята из похоронной службы осторожно несли гроб из красного дерева. За спиной я услышал шепот: «Какой красивый гроб». Обернулся, но не понял, кто это сказал. Одна из старушек-соседок протирала капли дождя с маминого портрета, перечеркнутого под стеклом черной ленточкой, другие просто шептались, мужчины стояли молча, скорбно склонив головы. Соболезнующих тут нет. Похороны для них – повод собраться, посплетничать, обсудить последние новости, а кому-то даже позлорадствовать, не всё, дескать, купишь за деньги. Не понимаю, как можно восхищаться гробом. Все гробы одинаковы, будь это саркофаг из чистого золота или ржавая кабина Татры, тому, для кого он уготован, никакой разницы нет.
Не плакал, потому, что не мог поверить, что она ушла. До сих пор не верю. Танатокосметолог перестарался с гримом, и толстый слой дешевой косметики навсегда скрыл её красоту. Больно видеть её имя на табличке, приколоченной к кресту. Больно, поэтому туда не смотрю.
Гроб простоял во дворе не больше двух часов. В это время папа был очень бледен, глаза покрылись мелкой сеточкой капилляров. Суетился. Поправлял ленточки на венке, разглаживал надпись «От мужа и сына». Вздыхал. С траурной гримасой принимал соболезнования. Лицемер. У него уже была другая женщина. Кто-то звонил ему, дважды он сбросил вызов, на третий ответил: «Я жену хороню, перезвоните позже». С каким же артистизмом он это сказал, как же мерзко.
После короткого отпевания гроб пронесли на руках до перекрестка, погрузили в тот же белый микроавтобус, и колона автомобилей потянулась на кладбище.
У могилы все молчали. Я стоял рядом с отцом, за локоть поддерживал бабушку, сама стоять она не могла.
– Нужно уже прощаться, сколько можно тянуть? – произнес тот же голос, что восхищался гробом. Говорила тётя Надя, соседка через дом, жирная, неухоженная женщина с глубокими оспенными шрамами на лице. «Свинье не терпится нажраться», – подумал я.
Отец подтолкнул меня к гробу, но я не сдвинулся с места. Толпа двинулась змейкой, каждый что-то шептал, целовал покойницу в лоб и отходил в сторону. Я так и не подошел.
Меня все жалели, и от этого я втайне раздражался. После поминок отец отвез меня и бабушку к ней домой, а сам уехал.
– Теперь, Володенька, ты круглый сирота, – сказала бабушка, когда мы вошли в квартиру.
– Почему круглый, а как же отец?
– Отец считает, что ты вырос, а для матери ребенок всегда остается ребенком, сколько бы ему не было лет. Я своего отца даже не знала. Я и мать то узнала, только когда мне исполнилось десять лет…
– Как это?
– Она меня в лагере родила. Из-за меня туда и попала.
– Да разве такое возможно?
– Возможно, ещё и не такое возможно. Прабабушка твоя была тогда молодой и очень красивой. Ухаживал за ней то ли чех, то ли поляк, точно не знаю, да это и не важно. После войны мужчин осталось мало, так что даже политически неблагонадежных расхватывали, как горячие пирожки. Роман был коротким, разлучил их НКВД. Маму отправили на десять лет в лагеря. Отца, наверное, тоже. Я полжизни пыталась узнать его судьбу, но это невозможно. Репрессированных поляков, да и чехов, было, как колосьев в поле, и у всех похожая судьба. Узнать бы, где его могила…
– Это ужасно.
Бабушка пожала плечами и тяжело вздохнула.
– Не ужаснее, чем хоронить единственную дочь.
Я крепко обнял бабушку, и мы расплакались.
– Бабуль, а ты помнишь, как встретилась со своей матерью?
– Помню. Будто это было вчера. Она приходила в детдом и сидела в сторонке, подолгу украдкой смотрела на меня. В детдоме было не сладко. Дети подбегали к ней, хватали за руки, а она сидела и не сводила с меня глаз. Так продолжалось несколько недель. Потом она меня забрала. Было страшно…
– Почему страшно?
– Я всего боялась. Нас же не баловали, ругали, били, наказывали за всё, что делали и что не делали...
