— Если честно, то я мало понимал тогда. То есть не хотел, наверное, понимать, что с тобой происходит, — признался он, роняя голову на грудь. — Считал, что это блажь. Испуг, с которым ты должна была справиться достаточно быстро. Ты же сильная, Аринка! Я всегда считал тебя из стали и бетона. А тут ты… И в этом я тоже виноват, конечно. Поверил врачам. Успокоился, когда они сказали мне, что над тобой не было совершено никакого физического насилия. Но там ведь… Там ведь тогда произошло что-то страшное, да?
И она вдруг, сама не понимая, как это вышло, выпалила:
— Я была в паре метров от того места… В то время, когда он убивал ту несчастную девушку!
— Кто? Кто он?
Саша так страшно побледнел и вытаращился на нее с таким ужасом, что Арине его даже сделалось жалко.
— Маньяк, Саша.
— Что-о?
Вопрос просочился сквозь его горло, как последний выдох умирающего. Арина даже переполошилась: не упал бы в обморок ее слабонервный супруг.
— Маньяк? Я правильно понял? — все еще сипел Саша, сидя перед ней с неестественно округлившимися глазами, сгорбленной спиной и трясущимися губами. — Тот самый маньяк, о котором пишут и говорят?
— Да, Саша, тот самый. — На фоне его страха она вдруг ощутила себя невероятно сильной. И даже нашла в себе силы невесело рассмеяться. — Представляешь! Я побывала в его чудовищных лапах, а он меня не убил.
— Господи, господи, — застонал он и зажмурился, его руки вслепую потянулись к ней через стол, нашарили ее пальцы, обхватили. — Какая же я сволота, Аришка! Как же ты… Через что тебе пришлось пройти! Расскажи! Расскажи мне немедленно, что и как было! Давай, девочка, давай…
И она начала рассказывать. Все! С самого начала. Как долго шла по ночному городу, среди шумных, праздно шатающихся людей. Как потом забрела на безлюдные улицы, показавшиеся ей неестественно, по-киношному страшными. И вдруг поняла, что движется в сторону реки. Туда, где у них ЭТО случилось в первый раз.
— Ноги почему-то сами меня туда несли, — призналась Арина.
Они сидели напротив друг друга и не шевелились. Держались за руки, смотрели друг другу в глаза. И это казалось ей таким правильным, таким естественным. И то, что он смотрит на нее с жалостью, пониманием и запоздалым страхом. Что нежно теребит ее пальцы. И что почти задыхается, когда она рассказывает о своих ощущениях, когда очнулась в больнице в окружении врачей.
— Я была будто не я, Саша. Это как будто была не я. Я осталась там, на земле, под тяжестью его сильного тела, в метре от мертвой, истекшей кровью девушки. Все остальное: ты, доктора, этот прилипчивый опер Воронов, какое-то будущее, которое должно было быть у меня, — все это казалось каким-то потусторонним. Будто я тоже умерла вместе с ней. А здесь, на земле, среди вас просто бродит моя заблудившаяся душа.
Арина не выдержала и заплакала. Саша минуту сидел, поглаживая ее руки. А потом поднялся с места, шагнул к ней, поднял со стула и крепко обнял.
— Бедная моя, бедная моя девочка, — шептал он, часто-часто целуя ее волосы, плечи, лицо в слезах. — Я-то думал, что надо мной сотворили страшное, посадив на цепь. А ты… Как же ты это все выдержала? Одна! Никому ничего не рассказывая!
— Ну почему же! — с горечью воскликнула Арина. — Меня не оставлял в покое капитан Воронов. Он дышал буквально мне в затылок! Он что-то чувствовал во мне… Какой-то подвох. Не верил, что я все забыла. И все приставал и приставал. Приставал и приставал. Ужас! А я молчала и молчала. Молчала и молчала. Пока они, наконец, не схватили какого-то сумасшедшего, решив свалить все на него.
— И тут ты не смогла уже молчать, так? — нежно прошептал он ей на ухо, она кивнула. И он проговорил со вздохом: — Узнаю свою девочку! Завсегда за справедливость! Маленькая моя… Родная, любимая…
Сашкины руки давно осмелели, привычно лаская ее тело. И оно — подлое — отзывалось! Оно ее предавало! Привычно капитулировало! Отзывалось каждым нервом!
— Я скучал, малышка. Я так скучал! Хочу тебя!
— Сашка!.. Глупый мой Сашка.
Она смеялась и плакала. И тоже жалась к нему и ласкала его. И тоже говорила, что скучала. И обещала, что не оставит его никогда. Что они вместе преодолеют все, все, все. И главное: все забудут и все простят.
— Я могу любить тебя, Ариша? — Сашка почти задыхался, увлекая ее в спальню, куда она отступала мелкими неуверенными шажками. — Я могу любить тебя? Ты позволишь?
Его срывающийся шепот совсем не пугал ее. Он наполнял ее душу счастьем, безмятежностью. Он был узнаваемым, родным. Совсем не таким, как тот, звук которого повергал ее в ужас.
Где-то все же она слышала того человека. Точно слышала, но вот где и когда?
