– Не убивайся слишком сильно, кузен. Мы возложили на тебя непосильный труд – удерживать его в плену и одновременно позволить ему свободно перемещаться по этому громадному зданию. К тому же этот побег может оказаться нам на руку. Король обманул наше доверие, выказал, что он за человек, и снял с нас бремя этих переговоров. Теперь в отношении Карла Стюарта мы все можем стать левеллерами.
– А что, если ему удастся бежать за границу?
– Так это еще лучше – избавимся от него. Только я сомневаюсь, что он так далеко зайдет.
Разумеется, Кромвель оказался прав. Бегство короля, как и слишком многие предприятия его правления, было смелым по замыслу и провальным по исполнению. Сбежав из Хэмптон-корта, он встретился в условленном месте с Эшбернемом и еще двумя преданными соратниками: сэром Джоном Беркли и Уильямом Леггом. Эти четверо без промедления поскакали через королевский лес на юг к побережью. Король клялся, что знает дорогу. Но в ту ненастную ночь они заблудились и к рассвету успели добраться только до Саттона. Тогда его величество предложил ехать в Саутгемптон, но Эшбернем признался, что корабль, готовый перевезти их во Францию, не зафрахтован. Вследствие этого они свернули на Лаймингтон и послали весточку губернатору острова Уайт Роберту Хэммонду, которого король считал своим преданным сторонником. Хэммонд согласился принять их, но, как только король прибыл, заточил его в замке Карисбрук и сообщил о своем пленнике в Лондон.
Нед поднял взгляд. День переходил в ночь. Тени сгущались в углах комнаты.
Писать больше не хотелось. Боязно было ворошить осадок от прошлого, поднимать со дна былые страхи и подозрения. Взять, к примеру, то письмо Кромвеля, которое он велел показать королю. Неду теперь казалось, что приказ этот мог проистекать из желания не предупредить Карла о грозящей опасности, но подтолкнуть его к попытке бегства. Но это означает, что Кромвель готов был подвергнуть кузена унижению, а быть может, необходимости предстать перед военным трибуналом, а то и расстрельной командой исключительно из расчета прервать свои сношения с королем и оправдаться перед армией.
Нед подул на чернила, чтобы подсушить их, сунул толстую стопку листов в мешок и улегся на кровать. Закрыл глаза. С Оливером никогда нельзя быть твердо в чем-то уверенным. Амбиции и набожность, эгоизм и служение высшему идеалу – сплав черного металла с чистым золотом.
Спустя несколько дней произошло событие, изменившее отношения Неда и Уилла. День клонился к вечеру – самый суровый из дней той зимы: пронзительный ветер гнал мелкие и твердые, похожие на крупу снежинки, хлеставшие с силой мушкетной дроби через мертвые белые поля. Холод загнал Уилла домой, и он был в своей комнате. Нед сидел у окна. Оно выходило на юг, как у Уилла, на двор, улицу и далекие дома. Нед смотрел на снег, и голова у него была такой же чистой, как этот пейзаж, когда появилась бредущая по обочине дороги фигура. Это явно был мужчина, он втянул голову, прячась от ветра, а на плече тащил какую-то ношу. Он остановился у ворот Расселов и окинул взглядом дом. Нед подался назад, прячась из виду. А когда выглянул снова, человек вошел уже в калитку и подходил к двери.
Нед схватил спрятанный под подушкой пистолет и выскочил в коридор. Уилл лежал на постели и пялился в потолок. При появлении тестя он сел. Нед приложил палец к губам, призывая молчать.
– Человек пришел, – прошептал он. – Чужак.
Уолли сделал зятю знак следовать за собой.
Они вышли в коридор и подняли доски. Нед спустился по лестнице на земляной пол. Уилл сошел на несколько ступенек, потом потянулся, приладил на место доски, а затем присоединился к товарищу. Впервые пришлось им воспользоваться укрытием. Свечи у них не было. Прижавшись друг к другу в темной теплоте за печкой, они стояли и прислушивались к звукам голосов, невнятных из-за толстой каменной кладки. Вскоре послышались поднимающиеся по лестнице шаги. Тяжелые ноги протопали у них над головой и остановились. Доски поднялись. Появилась голова Джона Рассела.
