Таким образом, законодатель принял все меры к тому, чтобы сделать беспрепятственным установленное им отпущение для рабов, устранив рассмотренным постановлением возможную задержку со стороны господина. Но законодатель в то же время предполагает возможность того, что сам раб, благодаря своему хорошему положению в доме господина и установившейся привязанности к нему, не захочет воспользоваться отпущением. В таком случае рабу позволялось оставаться в доме господина. "Если раб скажет тебе: не пойду я от тебя, потому что я люблю тебя и дом твой, потому что хорошо ему у тебя, то будет он рабом твоим на веки"*(495). В законе Исх. XXI, 4 и 5 этот отказ от свободы поставляется, между прочим, в связь с законом, по которому раб, во время своего рабского состояния имевший сожительство с рабынею и имевший детей от нее, при освобождении имел право выйти на волю только один, оставив жену и детей. Имея в виду привязанность раба к жене и детям, закон предполагает возможность того, что "раб скажет: люблю господина моего, жену мою и детей моих; не пойду на волю"; в таком случае "он останется рабом вечно". При этом в предупреждение всякого злоупотребления со стороны господина, имевшего возможность ввиду рассматриваемого закона об отказе от свободы задержать раба и против его воли, а также и для обращения внимания раба на всю важность совершаемого им шага, законодатель предписывает некоторые формальности для совершения акта отказа. "Если раб скажет: - не пойду на волю, - то пусть господин его приведет его пред судей и поставит его к двери, или к косяку, и проколет ему господин его ухо шилом, и он останется рабом его вечно"*(496). Смысл этой формальности, как он представляется в толковании талмудистов и новейших исследователей, следующий. Раб должен был предстать пред судей, чтобы заявить о своем решении. Они при этом должны были обратить его внимание на те последствия, которые влечет за собой его решение, и сами убедиться, что это решение сделано не по легкомыслию и не вынуждено, каким бы то ни было образом, господином. Если раб оставался при своем решении, то он должен был на открытом и менее всего чувствительном месте своего тела получить "знак" своего решения; таким знаком в древности по преимуществу служило прокалывание уха, считавшееся знаком рабства и у других народов. Прокалывание уха совершал сам господин, притом так, что ухо раба шилом прикалывалось к двери дома, что отчасти и самый акт делало публичным, а частью и для раба символически выражало ту мысль, что он, уже стоя на пороге к свободе, по своему собственному решению отказывается от свободы и привязывает себя к дому своего рабского состояния. Тот позор и унижение, которые естественно соединялись со всем этим актом и с неизгладимым знаком рабства, могли, пока еще не угасла в рабе последняя искра самоуважения, устрашить его - давать согласие на вечное закабаление себя в рабство. Такая цель закона проглядывает во всем этом акте*(497). В рассмотренном законе обращает на себя внимание исследователей еще выражение: "останется рабом вечно". Большинство новейших исследователей толкует его в буквальном смысле, именно, что раб после совершения рассмотренного акта останется в рабском состоянии на всю жизнь. Другие же, и между ними Мильцинер*(498), напротив, основываясь на раввинском предании и на свидетельстве Иосифа Флавия, толкующего выражение "вечно" в смысле "
