Хлопнула дверь, и Гройс оказался в том же положении, что и часом назад. Даже хуже. Ныла подвернутая нога, а еще он сорвал горло: мог только сипеть.
Через приоткрытую форточку он слышал шаги в саду. Несложно представить, что сейчас делает Ирма.
Во время своего короткого побега старик успел заметить, что за садом начинается лес. Узкая полоса луга разделяла их – луга, заросшего высокой травой. Должно быть, когда-то туда выпускали коз, но с тех пор поселок давно опустел, в нем и людей-то почти не осталось.
Ирма накрыла ветошью, захваченной из сарая, тело убитого таджика. Смеркалось, а соседей вокруг не было, так что она действовала не скрываясь.
Затем она перешла через луг, углубилась в лес и начала рыть яму.
Это Гройс знал наверняка. Она переоделась, когда вернулась, и бросила испачканные землей вещи в стиральную машину. Но волдыри на ладонях от лопаты ни с чем не спутаешь.
Для неподготовленного человека вырыть яму в земле, да еще и в лесу, довольно тяжело. Без сомнения, она копала на границе поля и леса, углубившись в заросли, где от чужих глаз ее скрывали кусты, но не слишком далеко. Ей предстояло еще тащить тело, и она об этом помнила.
Тачка, подумал Гройс. Скорее всего, она использовала тачку. Взяла ее у соседа в сарае, ведь теперь все ключи были у нее. Погрузила туда тело. Закрыла ветошью на случай, если по дороге попадется свидетель. А он мог встретиться, она сама рассказывала старику о мальчишках, которые носятся на велосипедах как угорелые. Вряд ли кого-нибудь из них занесло бы вечером в лес, но Ирма предусмотрительна.
Конечно, она сочинила легенду. Может быть, о погибшем псе, которого хочет похоронить среди деревьев, или о декоративном можжевельнике, для которого нужна особая лесная земля. Но заготовки не понадобились. Ей никто не встретился.
Ирма выкопала яму. Перевезла тело сторожа на тачке. Сбросила его туда, как следует завалила и наверняка закрыла предусмотрительно снятым дерном: уж до этого человек, написавший уйму детективов, точно додумается. С той минуты, как она вернула тачку в сарай владельца и уничтожила все следы своего пребывания на участке, ей ничего не угрожало. Даже если бы труп раскопали собаки или нашли мальчишки, скромную приличную женщину никто бы не заподозрил.
– Его будут искать.
Это было первое, что сказал Гройс, когда Ирма вошла к нему в комнату. С подносом, как и раньше. На котором стояла тарелка теплой овсяной каши, сваренной на воде и без соли.
Она села в кресло, как обычно – теперь этим словом обозначалось все, что происходило до начала его голодовки, – а он осторожно взял тарелку и очень медленно, крошечными порциями начал есть. В приоткрытую дверь протиснулся Чарли. Оба сделали вид, что ничего не заметили.
– Не будут, – сказала Ирма.
Голос ее звучал ровно. За исключением усталого вида, ничего не выдавало в ней человека, который последние два часа копал могилу в лесу. С таким же успехом она могла все это время пересаживать тую в своем саду.
– Почему?
Первая ложечка каши растеклась по пищеводу. Вместо наслаждения Гройс почувствовал, что его сейчас стошнит. Он торопливо отпил воды.
– Я забрала кое-какие вещи из дома. Его теплую одежду. Все положила… к нему.
Гройс понял. Хозяин сначала будет звонить, потом приедет и обнаружит, что двери заперты, таджик исчез, а с ним и то, что принадлежало владельцу. Что там было – оружие? Нет, скорее, инструменты. Вот сволочь, скажет сосед, так я и знал, что нельзя доверять этим… Спер у меня инструменты, скажет сосед, и смылся. Наверняка уже продал их и едет на свою малую родину.
Никто не хватится пропавшего таджика.
Гройс съел вторую ложечку. Ему показалось, что желудок сработал как капкан: клацнул стальными зубами и алчно сцапал жалкую подачку. Господи, еда. Наконец-то еда!
Только железная воля помешала старику опрокинуть всю чашку каши в рот. Он продолжал зачерпывать по чуть-чуть, иногда поглядывая на Ирму.
– Когда поужинаете, покажете мне вашу ногу, – сказала она. – У меня есть хорошая мазь. Через пару дней все пройдет.
Кое-что в ее поведении царапнуло Гройса. Помимо поразительной выдержки, с которой она держалась, – прямо-таки неестественной в ее положении, – была еще одна особенность.
Ирма все время к чему-то прислушивалась.
Сначала Гройс решил, что она все-таки свихнулась. Многие годы жить в своем уютном книжном мире и столкнуться с реальностью в одном из самых грубых ее проявлений – это и более здорового человека могло бы свести с ума. В первые дни его заключения старику казалось, что она женщина со странностями. Небольшими, но довольно распространенными, вроде тех, когда в подвыпившей компании кто-нибудь начинает делиться своими причудами и непременно выясняется, что из двадцати присутствующих еще восемь имеют такие же (причем каждый считает, что он уникален).
