– Красивая вещь, правда? – тихо проговорил Ох. – Я делал ее три года. Какие-то детали вытачивал сам, какие-то – по специальному заказу. Мощная штука – интернет, что угодно можно сваять. Но вряд ли вы, находясь за стеклом, можете оценить эти весы по достоинству, их нужно видеть в реальности. Особенно если учесть размеры этой штуковины. Убрать тент!
Через мгновение на экране показался «смайл» в своем неизменном комбинезоне. Увидев здоровяка рядом с весами, Рэд едва удержался от изумленного возгласа – пустая чаша, находящаяся в наивысшей точке, доходила до груди Эха. Мелькнула желтая перчатка, и плотный тент, укрывавший предмет на чаше, с тихим шелестом сполз на пол.
Затаив дыхание, Жанна зачарованно смотрела на открывшееся изваяние из темно-желтого металла. Скульптура представляла собой девушку с распущенными волосами, держащую на вытянутых руках крошечного ребенка. Головы матери и малыша были украшены венками из цветов. Статуя, очевидно отлитая из бронзы, ярко поблескивала в свете ламп.
– Сначала я хотел поставить обычные промышленные электронные весы, – раздался голос Оха. – Потом я понял, что это будет совсем не то… В нашем с вами случае должны использоваться весы, где есть чаши. Как у Фемиды, этой слепой суки. Ведь, как следует из греческой мифологии, именно эта богиня стояла на страже правосудия. Так ведь?
Камера неторопливо скользила по бронзовой фигуре, и Жанна, еще раз взглянув на лицо женщины, ахнула.
«Боже, Ирина… Как похожа!» – в смятении подумала она.
– Узнаете? – спросил Ох, его голос стал хриплым и тяжелым, словно на его грудь давил неимоверный груз. – Это та самая женщина, которую вы хладнокровно убили вместе с ее новорожденным ребенком.
Рэд, щурясь, что-то бессвязно пробурчал, но Жанна не смогла разобрать слов.
– Как я уже сказал, это весы справедливости, – вновь зазвучал голос Оха. – На одной чаше стоит памятник женщины с ребенком, которых вы зверски замучили ради своего уродливого фильма, другая чаша пуста.
– Я понял, – вдруг зашептал Рэд, в его глубоко запавших глазах заискрилось осознание. – Я понял, кто это…
– Вы совершили зло, пришло время платить по долгам, – продолжал Ох. Реплику режиссера он не услышал, либо сделал вид, что не услышал. – Для того чтобы ваша вина была искуплена, чаши должны быть как минимум уравнены. Подумайте, что вы готовы положить на другую чашу, чтобы хоть как-то загладить ваши преступления. Скульптура весит чуть больше двухсот килограммов. К слову, мы с Эхом замучились ее ставить на весы. Хорошо, под рукой оказалась лебедка, иначе даже не знаю, как бы мы справились.
– Двести килограммов, – заторможенно пробормотал Алексей.
– Именно. Как только клювы воронов окажутся на одном уровне – можно считать, что чаши уравнялись. Если ваши пожертвования перевесят памятник и он хоть на миллиметр поднимется вверх, это значит, что вы полностью очистились. И ничего никому не должны.
– И кто же… кто же придумал такие правила искупления вины? – севшим голосом спросил Юрий. Его пальцы неосознанно стиснули стопу дочери, которую все это время он не выпускал из рук. Кое-где лопнула кожа, из протухшей плоти выдавилось несколько мутных капель.
– Я придумал, – просто ответил Ох. – Если бы эти весы показали вам в первый день вашего нахождения здесь, вы бы просто расхохотались. Сейчас вы смотрите на это совершенно иначе. Правда, Фил?
– Пошел к черту, – огрызнулся Юрий.
Ох рассмеялся.
– Вы, конечно, можете нагадить в ведро или бутылку, как пару дней назад это сделал ты, Фил. Может, за год вы нагадите двести или триста килограммов. Даже если я не буду вас кормить, дерьма в вас достаточно, в этом я не сомневаюсь. Но на примере Фила вы все поняли, что такой вариант не прокатит. Чаша должна быть заполнена и перевесить статую. Как только чаши уравняются или ваша перевесит, я отпущу вас. – Выдержав паузу, Ох прибавил: – Если, конечно, к тому времени от вас что-нибудь останется.
Рэд издал свистящий звук, глаза его округлились. Покачиваясь, он прошелся вдоль стекла, затем направился к искореженным стульям. С его исхудавшего лица не сходила растерянная улыбка, и Жанна даже всерьез подумала, не тронулся ли умом режиссер.
– Завтра в 10.00 кино, – сообщил Ох. – До этого времени вы должны решить, с чем готовы расстаться. Необходимые инструменты вам будут предоставлены. Карпыч?
Балашов дернулся, как от пощечины.
– Наталия Петровна уже здесь, – ласково произнес Ох. – Она напугана, но держится. Потому что я сказал ей, что ты где-то рядом. Мужайся, парень.
Как только фраза была закончена, на экране высветилось изображение тучной пожилой женщины лет шестидесяти пяти, коротко постриженной. Она сидела среди какого-то тряпья и хлама, на деревянной скамье, покрытой облезлой коричневой краской, и что-то торопливо говорила в камеру, то и дело промокая глаза носовым платком. Звук был выключен, и понять речь пожилой женщины не представлялось возможным.
Лицо Алексея обвисло, он напоминал тающего снеговика.
– Мама… – жалобно протянул он. – Мама!
