– Да, кровь идет, – спокойно сказал Фил, заметив, как из распухшей руки заструились алые ручейки. – Но тени могут притворяться! Уж мне-то известно, на что способны эти твари…
Карпыч лихорадочно огляделся по сторонам, и его взгляд наткнулся на столовый нож у плиты. Едва он успел схватить его здоровой рукой (раненную пронизывала жгучая боль), Фил поднял перед собой покосившийся табурет.
– Лучше перестраховаться, – пропыхтел он. В следующий миг табурет уже летел в ошарашенного Карпыча и с силой тарана врезался в его тощую грудь.
Издав хрюкающий звук, парень рухнул на плиту, спиной прямо на остывающий «борщ». Кастрюля перевернулась, горячее варево хлынуло из нее вместе с ошметками разваренной плоти, воздух заволокло густым паром. Часть жидкости попала на голое тело Карпыча, и тот истошно завопил. Он предпринял попытку выбежать из кухни, но поскользнулся на мокром полу и грохнулся, увлекая за собой скатерть вместе с тарелками.
Фил с ухмылкой наблюдал за приятелем, который корчился на полу от боли.
– Есть только один способ проверить, одержим ли ты тенью, – сказал он и поднял нож, который при падении выронил Карпыч. – Только один.
Оскалившись, Фил начал приближаться к приятелю, и тот заверещал от ужаса.
Жанна боялась спать. Колоссальное, нарастающее как снежный ком напряжение, неотступный страх и постоянная возня с Димой, требующим ежеминутного внимания, как-то сами собой отодвигали сон на неопределенное будущее, но истощенный организм женщины требовал отдыха, и в итоге усталость брала свое. И стоило Жанне на мгновение закрыть глаза, как она отключалась.
Но тогда возвращались кошмары. В этот раз ей привиделось, что она стоит на ступеньках внутри старого, заброшенного дома. Вокруг полумрак, стены густо изрисованы граффити вперемешку с примитивной похабщиной, остро пахнет мочой.
Жанна чувствует странную тяжесть в животе, трогает его руками и вздрагивает – он снова тугой, как диванная подушка.
«Я беременна!»
Она смотрит вверх – оттуда через пролом в крыше пробивается тусклый свет. Слышится звук падающих капель, и Жанна рассеянно думает, что снаружи идет дождь. Она опускает голову, но ниже предыдущего лестничного пролета ничего не видно, лишь холодная темнота.
«Жа-а-а-анна-а-а-а!»
Она застывает как изваяние. Голос доносится снизу.
Жанна вглядывается в промозглую бездну и слышит тихий шорох. Затем что-то тяжело шлепается. Потом еще раз. Будто кто-то медленно ковыляет в мокрой обуви, и эти звуки становятся ближе.
«Жанна!»
На этот раз голос звучит громче, и она, стряхнув с себя оцепенение, спускается на пару ступенек ниже. Тени начинают двигаться, из тьмы материализовывается сгорбленная фигура на четвереньках. Она медленно ползет вверх по ступенькам.
«Жанна?»
Холод сковывает мышцы Жанны – она с ужасом понимает, что перед ней Ирина. Та самая Ирина Воробьева.
Между тем ее бывшая подруга продолжает упрямо ползти вверх. Кисти и стопы отсутствуют, и кровоточащие культи оставляют на стылых ступеньках блестящие следы. Кровь темная, почти черного цвета, словно расплавленный гудрон.
Жанне страшно, она торопливо взбирается на следующую ступеньку.
Ирина, добравшись до лестничного пролета, поднимает трясущуюся голову. Спутанные седые волосы висят грязными сосульками, обрамляя сморщенное лицо.
«Зачем ты позвала меня? – хныкающим голосом говорит Ирина. Окровавленным обрубком она убирает прядь волос с лица. – Я сидела дома с детьми и собиралась ужинать».
«Прости меня», – выдавливает Жанна.
Она пятится, мысленно умоляя Ирину остановиться, но та упорно ползет вверх. Стало видно, что за ней что-то с усилием тянется, будто пристегнутое ремнем.
«Ты обманула меня», – бубнит Ирина.
Жанна кричит от ужаса – она видит ребенка. Посиневший и размякший, он волочится за матерью, все еще соединенный с ней осклизлой пуповиной. На животе младенца сидит крыса. Она деловито обнюхивает его холодную кожу, очевидно решая, с чего начать.
«Вы разрезали меня на куски», – не умолкает Ирина.
«Пожалуйста, прости меня! – кричит Жанна, из ее глаз бегут слезы. – Я так виновата перед тобой!»
Крыса внимательно смотрит на нее своими круглыми глазами-бусинками.
Жанна, задыхаясь от суеверного страха, поднимается наверх, ей кажется, что каждая ее нога весит по центнеру. Она торопится, но Ирина не отстает. Более того, с каждой секундой она становится все ближе и ближе. Мертвый ребенок подскакивает на каждой ступеньке, стукаясь о них своей бесформенной головой. Крыса цепко держится за синюшное тельце.
«Они съели моего ребенка. Они кормили меня моим сыном. А остатки кинули собаке», – с укором говорит Ирина.
«Оставь меня в покое», – умоляет Жанна.
Неожиданно она видит, что следующий этаж последний, и она оказывается на крыше. Вдалеке слышатся раскаты грома, кожу обжигает игольчатый дождь.
«Отдай мне своего», – просит Ирина. Сильный порыв ветра колышет ее рано поседевшие волосы. Ребенка уже нет – от него остался лишь ошметок на пуповине, волочащийся за женщиной. Вероятно, сам младенец остался на лестнице и им наконец занялась крыса.
«Отдай, отдай…»
