Легкий кивок, но именно он ознаменовал начало казни. Охранник повернул рубильник. Сотрясающееся в конвульсиях тело Анжелики подавалось вперед так сильно, что, не будь она пристегнута, оно бы отлетело на несколько метров. Страшно подумать, какое напряжение прошло через подругу, но после яркой вспышки все помещение заполнилось запахом паленого мяса. От ее головы шел дым, а голые ноги стали черно-фиолетового цвета. Все остальное тело раздулось и приобрело темно-красный оттенок. Я сразу представила, что находится под маской: лопнувшие глаза и струящаяся из них кровь, почерневшие губы и пена изо рта.
Больше не в силах это видеть, я отвернулась, но почти сразу поняла, что приступ рвоты мне не сдержать. И никто не сдерживался. Подвал заполнился кровью и рвотой, ставшей неотъемлемым атрибутом каждой кабины. Согнувшись пополам, я и сама словно ощутила, как закипела кровь внутри тела подруги и как она буквально сгорела, сидя в этом деревянном кресле.
Через какое-то время стул с Анжеликой перетащили в дальний угол подвала, но отвратительный запах проник в меня и заполнил все внутри.
– Аделина, вы с нами? – спрашивает детектив.
Несколько раз моргнув, я киваю и выпускаю из рук крепко зажатую пластиковую бутылку.
– Вспомнили что-нибудь полезное?
– Нет.
– Досадно.
– Простите.
Пожав плечами, я отпиваю глоток воды.
Спустя несколько дней после переезда в другой город, куда нам пришлось уехать из-за непрекращавшихся нападок, я вошла на кухню и сразу уловила запах жареного мяса. Мама готовила курицу, обвалянную в ярко-красных специях. Нервно сглотнув подступивший к горлу ком, я сказала себе, что нельзя позволить какой-то курице вызвать у меня рвоту.
– Будешь есть? – заботливо поинтересовалась мама.
– Я больше не ем мясо.
Да, тогда в подвале пахло вовсе не жареной курицей, но мое сознание считает иначе. Мама ничего не знает, потому что факт казни одного из игроков на электрическом стуле тщательно скрывается по сей день.
После произошедшего подобные игры и прочие квесты в закрытых помещениях стали отслеживать и всячески контролировать. Но со временем поначалу опасавшиеся люди вдруг стали забывать о том, что случилось. Наверное, им кажется, что это коснется кого-то другого. Например, меня. Но точно не их.
– Я могу приготовить то, что ты любишь.
Несмотря на попытку перебороть себя и обмануть дурацкий мозг, все, что я могла в тот момент, – смотреть на жареную курицу и чувствовать, как волнами накатывает жуткая тошнота. В глазах внезапно вспыхнул образ обугленного тела Лики, и сдерживаться стало просто невозможно.
– Мне нужно…
Я побежала в туалет, умоляя саму себя немного подождать. Позади отчетливо слышались шаги: мама неслась вслед за мной. Когда я оказалась над унитазом, мама подхватила мои волосы и аккуратно придержала их, чтобы они не испачкались.
Внезапно я осознала, что на самом деле этот запах исходит не от курицы, а от меня самой. Он словно живет внутри моего проклятого тела. Снова открывая рот, я испугалась, что, если сейчас не прекращу думать о подруге, меня стошнит собственными органами.
– Не могу остановиться…
В желудке больше ничего не осталось, поэтому я лишь сжималась от рвущейся наружу боли, а по щекам текли горячие слезы. Мама взяла меня за плечи и усадила на пол.
Они с отцом готовились к этому, зная, как тяжело нам всем придется, когда я вернусь домой. Не понимаю, как они пережили мое исчезновение и возвращение, лечение в психиатрической лечебнице и тюремное заключение. Они не пропустили ни одного слушания и всегда навещали меня, где бы я ни оказывалась. Пожалуй, никто бы не последовал за мной в этот кошмар. Только они.
Спустя полтора часа допроса мне приносят контейнер с картофельным пюре и порцией овощного салата.
– Самое съедобное, что есть в нашей столовой, – заверяет меня Антон.
– Спасибо.
Я настолько голодна, что готова съесть любую похлебку, какую они только принесли бы. Но этот неожиданный обед оказывается довольно вкусным.
– Похоже на пюре, которое готовит мой отец, – говорю я сама себе, совершенно забыв о том, что младший следователь все еще в комнате.
Он поднимает голову и с удивлением наблюдает за моей трапезой.
– Вы так хорошо держитесь. Это просто не укладывается в голове, – признается Антон. – Только не посчитайте это оскорблением. Я просто удивлен. Очень сильно удивлен.
– Я часто это слышу.
– И как вы это объясняете?
Заинтересовавшись разговором, он откладывает в сторону все материалы дела. Я закидываю в рот очередную дольку помидора и пожимаю плечами.
– Никак. Сама не понимаю, как это работает.
– Родители все еще поддерживают вас? – внезапно спрашивает он.
– Конечно. Всегда.
– Я видел фотографии… того, что стало с дверью вашей квартиры.
– Пустяки.
– Мне так не кажется.
Антон без зазрения совести ворует из моего контейнера кругляшок огурца.
– Эй! – возмущаюсь я. – Это ведь мой обед!
– На самом деле нет, – награждает он меня неловкой улыбкой.
– Вы отдали мне свой обед? – догадываюсь я.
– Исключительно по собственной воле.
– Боже, простите…
Я отодвигаю от себя еду, но он сразу возвращает ее обратно.
