– Я правда хочу, чтобы вы поели.
– Точно?
– Конечно.
– Дважды я от еды не отказываюсь.
– Вот и отлично.
– Ладно. Спасибо.
Давно мне не доводилось испытывать подобные неудобство и стеснение. Не понимаю, чего он добивается столь добрым отношением. После игры в любом поступке, взгляде и слове я непременно ищу подвох.
– Почему со мной сидите именно вы? – напрямую спрашиваю я.
– В каком смысле?
– Почему не детектив и не следователь?
– Сказать честно?
– А как иначе?
– Из нас троих я самый бесполезный.
Я прищуриваюсь, пытаясь распознать его ложь.
– Вы не кажетесь мне бесполезным.
– Я стараюсь делать то, в чем хорош.
– И в чем же вы хороши? В забалтывании и откорме подозреваемых?
Не сдержав смешок, он снова улыбается, но уже более уверенно, чем несколькими минутами ранее.
– В составлении профиля преступника. И немного в допросе. Мне нравится общаться и докапываться до человеческой природы.
– Значит, все это, – киваю я на практически пустой контейнер, – ваша попытка понять мою природу?
– Не обязательно искать во всем скрытый смысл. Мне просто показалось, что вы голодны.
– Еще бы вам так не показалось! – усмехаюсь я. – Мой желудок разве что симфонию Баха не играл.
– Это была, скорее, симфония Моцарта.
– И все же… – настаиваю я. – Вы трое похожи на плохого, хорошего и индифферентного полицейских. Следователь относится ко мне как к преступнице и всячески пытается запугать. Детектив старается держать нейтралитет и выполняет функцию своего рода рефери. А вы при каждом удобном случае демонстрируете свою невероятно развитую эмпатию. Вы трое весьма органичны в своих образах. Но мне интересно, насколько они совпадают с вашими реальными «я». Может, расскажете?
Он искренне удивлен моим анализом происходящего на допросе.
– Ого! Впечатляет…
– Так что насчет моего вопроса?
– Я полностью искренен с вами.
– Неужели?
– Абсолютно точно, – уверенно кивает он. – А вы?
– А что я?
– Мы все видим, как у вас в голове проносятся сотни воспоминаний об игре и о том, что происходило после нее. Но вы отказываетесь поделиться этим с нами. И почему-то не верите, что это способно помочь текущему расследованию. Хотя, уверяю вас, иногда самые сложные и запутанные дела раскрываются за счет одной незначительной детали, на которую никто бы и не подумал обратить внимание.
– Я много раз пересказывала свою историю и, честно говоря, уже устала обнажать перед незнакомыми людьми свою душу. Ради чего я делала это прошлые двадцать раз? Это ничем не помогло, организаторы все еще на свободе и вот-вот убьют еще тринадцать человек.
– Мы можем хотя бы попробовать?
Его робость в некоторой степени даже умиляет меня.
– Что именно?
– Просто расскажите, о чем сейчас думаете.
– Прямо сейчас?
– Ну да. Вы ели картофельное пюре и сказали, что оно похоже на то, которое готовит ваш отец. А потом подтвердили, что родители все еще поддерживают вас и не бросают, несмотря ни на что. И почему-то вы считаете сущим пустяком то, как относятся к вам люди после оправдательного приговора.
Я начинаю злиться. Так бывает, когда меня заставляют вспоминать то, что хотелось бы забыть.
– Что вы хотите услышать?
– Лишь то, чем вы сами желаете поделиться.
– Да бросьте!
Откинувшись на спинку неудобного стула, я ненадолго закрываю глаза.
– Вам нужно, чтобы из меня полился словесный поток. Хотите, чтобы я рассказала, каково это, когда весь город считает тебя убийцей. Каково это, когда родственники погибших на игре людей считают тебя виноватой во всем, что случилось. И каково пройти через ад и выжить.
– Ада…
Он пытается меня успокоить, но уже слишком поздно.
– Ничего, я понимаю ваш интерес. Как понимаю и ненависть окружающих. Такие люди, как я, не заслуживают прощения. И поверьте, Антон, мне не стыдно признаться в том, что я сделала, хоть и не помню этого.
Когда на нашей двери начали появляться первые оскорбительные надписи, включая пожелания смерти, папа не мог найти себе места.
– Зачем они это делают? – сокрушался он, замазывая очередное слово «убийца». – Неужели им от этого легче?
На протяжении двух месяцев он исправно закрашивал эти гадости, пока, однажды придя домой, не застал меня у двери с банкой краски.
– Как это понимать? – шокированный, с трудом спросил он.
Вся дверная поверхность была покрыта красными надписями «я убийца», «я убила семь человек», «здесь живет убийца».
– Что ты наделала, Ада? Тебя же только освободили! Не нужно их снова провоцировать!
В его глазах отчетливо читался страх потерять меня снова.
– Я устала защищаться.
– Это, – указал он пальцем на дверь, – не решение.
– Это, – повторила я его жест, – правда.
Он отчаянно замотал головой, не желая принимать очевидные факты.
– Нет…
– Да, пап, да!
Я уткнулась ему в грудь и зарыдала.
– Они увидят это, – шепотом сказал он.
– Хорошо.
– Это попадет в новости.
– И пусть.
– И пусть, – согласился он, целуя меня в макушку.
Мне кажется, в тот момент он по-настоящему принял меня со всем, что я натворила.
