Выкладывая тесто, я старалась отслеживать каждое действие своих рук. Я представляла, что я — робот из «Дженерал Декстерити». Я даже тихонько, как робот, урчала.
Из глубины коридора вдруг запахло рыбой и морем. Послышалось позвякивание стекла, вдали стал подниматься пар. Показалась удивительной красоты женщина в коротком медицинском халате, темнокожая, с еще более темными кругами под глазами. Она медленно шла по дороге из желтого скотча, неся в руке кружку, из которой шел пар, и шевелила губами, иногда с легкой улыбкой. Затем она вдруг быстро развернулась и кинулась обратно, к своему рабочему месту. Это чувство было мне знакомо.
В ожидании, пока поднимется тесто, я отправилась назад, к лимонной роще и кофейне. Наз, бариста, лавировал между россыпью кофейных зерен, которые медленно поджаривал лазер — запах уже начинал подниматься, — и ноутбуком, на экране которого виднелся длинный плейлист.
— Какие пожелания? — спросил он.
И только тут я осознала: вот он, местный саундтрек. Звуки эмбиента нарастали и ослабевали, словно далекие туманные горны на страже Золотых Ворот.
Или это все-таки были горны?
— Ее зовут Микроклимат, — объяснил Наз. — Она записывает туманные горны вблизи и издалека, с другого берега, а потом играет со звуком, добавляет голоса, барабаны, вот это все.
Так, значит, Наз здесь выбирает музыку.
— Акустика тут… — начал было он, но слов ему не хватило, и он просто в восхищении покачал головой.
Я взяла капучино и села на складной стул возле стола для пинг-понга. Благодаря акустике бункера до меня доносился не только плейлист Наза, но и звуки из других частей помещения. Тихое гудение, резкий скрип, бормотание и — иногда — смех. Здесь царило рабочее настроение, оно просачивалось сквозь щели.
Тесто поднялось, и я слепила буханку. По-хорошему, надо было бы дать ей постоять, но я не могла больше ждать. Я зашвырнула буханку на верхний противень Фаустофена и отдала этой громадине приказание печь.
Фаустофен, помимо регулятора температуры, был оснащен еще и контролем влажности, а я никогда раньше не пыталась проконтролировать влажность внутри печи. Я выставила ее наугад, решив посмотреть «Глобал Глютен» как-нибудь потом, и стала смотреть сквозь мутное стекло, как печется моя одинокая буханка. Я чувствовала, что мой опыт вышел на новый уровень: процесс, раньше скрытый от глаз, защищенный стенами толщиной в три кирпича, внезапно и решительно стал видимым.
Наз, наверное, переключил альбом: туманный горн умолк, его сменили электронные барабаны — их медленный ритм терялся в ширине и глубине зала, расплывался рокочущим стуком. Я представила себе подъемные краны в Оклендском порту — как они поднимают в воздух тяжеленные ноги и перешагивают через лежащий внизу аэродром.
В недрах Фаустофена моя буханка надулась. Корочка потемнела и потрескалась. На ней появилась рожица — на сей раз она улыбалась еле-еле.
Я огляделась. Мне нравилось это место — прямо у дверей. Мне нравился складной стул. Мне нравился стол для пинг-понга. Мне нравился розовый свет, крутой саундтрек и блуждающие по зданию духи.
Вряд ли достать робота будет так уж трудно.
Я сказала Питеру, что мне нужна рукаробот, чтобы научить ее печь хлеб.
— Я не ем хлеб, — напомнил мне Питер.
Похоже, он говорил это на автомате.
— Я и не знал, что руки такое умеют, — сказал он.
— Они и не умеют. Но я что-нибудь придумаю.
Он сжал губы, и его челюсти задвигались. Это было его особое выражение лица — «мы над этим работаем». Оно означало, что он думает, как тебе помочь.
— Руки распределяет ЦОЗ, их всегда не хватает. Но если ты правда думаешь, что сумеешь… Хм. Это будет прорыв, правда же? Правда. Мы могли бы подкинуть эту идею Андрею.
Несмотря на свою сверхчеловеческую энергию и загруженность, наш гендир был вполне доступен для простых смертных. Он обедал в столовой вместе со всеми и каждый день садился за стол с новой тусовкой. Можно было легко определить, с кем он сидит: за этим столом всегда смеялись чуть громче, чем надо.
