— Вот тут у нас репродукция брошюры, которую издала гильдия пекарей, Лондон, примерно, хм, тысяча шестисотый год, очень мило. И «История еды». Она довольно современная, — с явным сожалением сказал он, — но там хороший кусок про выпечку. А тут у нас… А, точно… — он бухнул на стол целую папку. — Тут у нас записки Эдварда Брауна о «Книге Хлеба Тассаджара». Красивый почерк, правда? Только не вытаскивай отдельные страницы. Ну и конечно, тебе стоит прочесть Ибн Бутлана. Вот здесь его классический труд, «Такуинум Санитатис», напечатан около тысяча пятисотого. Там есть место, где он ратует за цельнозерновую муку, и я склонен подчиняться. Ну и конечно… — Гораций пролистал «Такуинум Санитатис» в поисках нужной страницы, нашел и повернул книгу ко мне. — Вот это, — сияя, сказал он, — первое печатное изображение моркови.
Книга выглядела очень старой, и мне не хотелось ее брать.
— Возьми-возьми, — воскликнул он. — Это же просто основополагающий документ.
Я глянула на текст под картинкой.
— Но я не читаю по-латыни.
Гораций умерил пыл.
— Ладно, эту можешь оставить, но остальные возьми.
На следующий день я приплыла из Сан-Франциско на «Омебуши», открыла дверь ключом-костью, загрузила транк в память своего отремонтированного Витрувианца‐3 и следующие шесть часов провела, обучая его замешивать тесто.
Я положила руки ему на локти и руководила его движениями. Это было фрагментирование задачи. Стоило мне остановиться и сказать «вот так», как Витрувианец издавал тихий одобрительный гудок и запоминал не только само движение, но и контекст — картинку на камерах, температуру и давление на сенсорных датчиках. Завершая последовательность, я отступала назад и говорила Витрувианцу: «Теперь ты».
Таким образом Витрувианец старой модели, в память которого я загрузила главную ветвь разработки, повторил все ужасы моих первых подходов к выпечке.
Вот только он был пять футов ростом и соответствующей силы, так что все мои ошибки приобрели куда больший размах. Например, миска пролетела через весь стол к стене, оставив за собой белый мучной след.
Но в итоге я все-таки научила его смешивать ингредиенты, и мы перешли к замесу теста.
Витрувианец принялся запускать куски теста в воздух, как артиллерийские снаряды. Он был сильный, так что улетали куски далеко. Один из них чудом не врезался в барную стойку в кофейне, а еще один мне так и не удалось найти.
Я решила, что пока мы остановимся на смешивании компонентов.
Когда утром следующей среды Мэрроу-Фэйр распахнула двери, наплыв посетителей был огромный. Они что, все ждали открытия на летном поле, толкаясь среди коз? Между восемью и девятью утра космический корабль превратился в… фермерский рынок на космическом корабле. Клиенты в массе своей выглядели очень богатыми. Клетчатые костюмы у богачей из мира IT, сумочки из мягкой кожи у тех, чье богатство постарше.
Все это напоминало частную экскурсию по какому-нибудь музею, организованную специально для его богатых меценатов. Посетители, не торопясь и тихонько переговариваясь, заходили через главную дверь поодиночке, парами или маленькими группами. Я пока не сумела научить Витрувианца хоть чему-нибудь стоящему, поэтому мое рабочее место стояло в темноте и тишине, и все проходили мимо.
Ко мне подошел Гораций.
— Пройдемся? — предложил он. — Всегда интересно посмотреть, что предлагают другие.
Мы прошли мимо Грейси с ее чернобыльским медом, мимо продавца пещерных грибов; неподалеку мужчина и женщина процеживали смузи, в котором плавало… что-то живое. Орли, эльф с пикника, стояла у прилавка, заваленного сырами — призрачно-бледными, коричневыми, будто кожаными, с голубыми, зелеными и даже малиновыми прожилками. Самые большие головы она порезала на куски под разным углом, и получившиеся куски казались крупными мягкими самоцветами. Еще один мужчина продавал бейглы автоматически оптимизированной формы — их наружная часть была гладкая, как компьютерная модель. Продавец, парень чуть младше меня, выглядел сомнительно.
Рядом еще один мужчина продавал рыброгозубов, которые всю жизнь жили в трубах с водой, протянувшихся по коридорам склада. Его сосед чистил рыбу и прямо на месте жарил такос, заворачивая рыбу в тортильи из сверчковой муки и накладывая туда же салат из капусты, выращенной под розовыми лампами. Мы с Горацием взяли по паре тако и сошлись на том, что сочетание просто безупречное. Мы добрались до станции, где пекли из сверчковой муки, и Гораций поприветствовал ее владелицу.
— Анита! Это Лоис, мегапекарь. У нее работает робот.
А мне он сказал:
— Попробуй Анитино печенье.
Печенье было светло-коричневое, с темными зернышками.
— В Испании есть наскальные рисунки, которым тридцать тысяч лет, они изображают сбор и потребление насекомых.
Он сунул печенье в рот.
Когда мы отошли от сверчкового стенда, я спросила:
— А кто все эти покупатели? Что если кто-то из них сейчас скажет: «Да, конечно, Анита, я, пожалуй, возьму дюжину коробок сверчкового печенья…»
Гораций придвинулся поближе, он явно был рад посекретничать.
