Он приподнял буханку, потыкал в нее пальцем и прислушался. На несколько секунд на его лице появилось то же выражение, что и на буханках. Он полез за кошельком. Теперь я была официально в деле!
К десяти утра я распродала весь хлеб. Мне пришлось развернуть покупательницу, и в ее глазах я увидела алчный блеск. Она вернется в следующую среду — вдруг поняла я. Она придет пораньше.
Я выключила свет на своем рабочем месте и решила пройтись, погрузиться в оживленную торговлю. Может, мне нужен еще один Фаустофен? Сколько хлеба может поглотить рынок, который открывается всего раз в неделю? Может ли из этого вырасти настоящий бизнес, настоящая пекарня? Заработаю ли я свои девятнадцать миллионов долларов?
Весь вестибюль, от края до края, был опустошен, вылизан подчистую. Стол Орли опустел, ее сыры, похожие на драгоценные камни, люди унесли в свои склады. Местные агрономы удалились в свои теплицы, залитые розовым светом. Холодильник рыботорговца стоял пустой, в сверчковой пекарне на подносах остались только крошки. Даже запасы Наза были истощены. У него закончилось молоко, и теперь он мог предложить покупателям только чистый эспрессо.
Единственным продавцом, у которого раскупили не все, была Джайна Митра. Она стояла возле дороги из желтого скотча, держа в руках блюдо Лембаса и улыбаясь последним покупателям, которые проходили мимо ее рабочего места по пути к выходу. Ее соборы были великолепны… но неаппетитны.
А дальше каждый мой день разделился на две части.
Я вставала раньше, чем когда-либо, и успевала застать новую, незнакомую мне часть утра. Я слышала щебет неизвестных птиц — раньше их переговоры заканчивались задолго до моего пробуждения. Автобусы так рано не ходили, поэтому я купила себе подержанный велосипед, заплатив его хозяйке пятьдесят долларов наличными возле Вело Руж Кафе, и стала ездить по своему новому маршруту: от Кабрильо-стрит забирала на юг, потом проезжала сквозь парк «Золотые ворота», и велодорожка выводила меня к Маркет-стрит, в конце которой возвышалось запертое здание Ферри-билдинг.
В этой новой темноте я подвозила свой велосипед к пирсу, где меня поджидала «Омебуши». Карл предлагал мне кофе из огромного термоса и мы вдвоем пересекали залив, и когда маленькая упитанная лодка заползала под мост, я чувствовала себя астронавтом, отправляющимся в путешествие на обратную сторону Луны.
В этой новой темноте меня приветствовала Мэрроу-Фэйр. Механическое «НИ СПЕРЕДИ НИ СЗАДИ» теперь звучало уютно и привычно. По всему вестибюлю разносился утренний плейлист Наза, полный надежды и лени. Даже в такой час здание не пустовало, кто-то (и обычно не один) всегда проводил ночь за работой. Вокруг разносились ароматы, жужжали таймеры, стрекотали сверчки.
В этой новой темноте меня приветствовала моя команда. Фаустофен ухал огнем, Витрувианец с тихим звуком пробуждался к жизни и немедленно приступал к работе — аккуратно раскладывал свои рабочие инструменты в линию. Формовать буханки ему по-прежнему не удавалось, но я научила его мыть посуду, и это было уже кое-что.
В этой новой темноте закваска с Клементстрит приветствовала меня, как щенок, тявкая и пузырясь, радуясь, что жива.
Список явлений в этой новой темноте:
— рябь на поверхности — как будто она смеется;
— вспышки света, напоминающие сигнальные ракеты, свет меняется из зеленого в розовый;
— крохотная ложноножка поднимается, как перископ, выдвигается и задвигается, а потом окончательно отступает обратно;
— разнообразные песни: не только подражания диску Чаймана, но и новые звуки, которые она услышала в ангаре, в том числе тихий, но безошибочно определяемый туманный горн;
— разнообразные запахи: всегдашний банан смешивается с запахом копченого, словно от далеких костров, а иногда и с бензином.
В этой новой темноте я пекла так быстро, как только могла: забирала у Витрувианца тесто, формовала буханки, закидывала их в пасть Фаустофена.
А потом, пока Витрувианец замешивал тесто для следующей партии, а закваска в печи делала свое дело, я открывала ноутбук и работала — отвечала на письма и делала код ревью. Я на удивление продуктивно работала в эти часы. Вначале я предположила, что все дело в ритме этой работы: короткие вспышки внимания чередуются с принудительными паузами, но потом решила, что все проще (что дело в другом): я просто была счастлива.
Чаще всего я забирала хлеб и плыла на «Омебуши» обратно в Сан-Франциско, все еще в темноте, чтобы отдать хлеб шефу Кейт. Я пекла хлеб и по средам, во время открытия. Я говорила: «Рука, новая команда. Поздоровайся!» — и посетители махали в ответ. Буханки возникали из недр Фаустофена и тут же исчезали. Вау! Когда хлеб заканчивался, я похлопывала Витрувианца по плечу, выключала его, закрывала сосуд с закваской, отправлялась обратно к «Омебуши» и смотрела, как из середины залива над Оклендскими холмами встает солнце.
Закончив, я отправлялась на работу.
