— Наконец-то! — воскликнула Клингстоун.
Волосы пушистым ореолом окутывали его череп.
— Что такое, милая?
— Ты был мне нужен, чтобы рассказать историю, но я уже закончила. Помнишь Джима Бескьюла?
— Я помню его хлеб, дорогая.
Клингстоун протянула ему меню, и, пока он читал, сказала мне: «Это Лоренс, мой муж. Но во времена этого меню он еще не был моим мужем».
Лоренс поднял голову и сухо сказал:
— Тогда я был всего лишь ее любовником.
— В общем, — сказала Клингстоун, — я сто лет не вспоминала про этот хлеб. Он был великолепен!
Было ясно: Мона предпочла бы, чтобы эту историю Клингстоун рассказала лично ей. Мона обратилась ко мне:
— Так ты пекарь? Работаешь у Брума?
Я проникла в святую святых, к самому источнику, и теперь она проверяла, достойна ли я. К ее любопытному взгляду присоединились взгляды Клингстоун и Лоренса, и мне захотелось их впечатлить.
— Я работаю на Мэрроу-Фэйр, — сказала я. — На рынке на Аламеде, вы о нем?..
На лице Клингстоун словно опустились подъездные ворота. Она начала было говорить, но вместо этого только пробулькала что-то невнятное, а по лбу ее заскользили тени недовольства.
— Мэрроу-Фэйр, — повторил Лоренс, словно пробуя это название на вкус. — Ты слышала о таком, милая?
— Да, — сказала Клингстоун. — От Портасио и остальных.
— От Горация?
— Он мой приятель, — сказала я. — Это он нашел это меню, — для Лоренса я решила пояснить. — Это рынок нового типа.
— Очень продвинутый, — вклинилась Клингстоун, и на губах у нее заиграли другие характеристики, которые она оставила при себе. — Его основатель считает наш ресторан устаревшим и даже немного смешным.
Я почувствовала вибрации, исходившие от прислужников. Если бы Клингстоун приказала им забить меня до смерти скалками и черствым хлебом, сомнений нет: они повиновались бы.
— Ну что вы, — забормотала я. — Ну конечно нет. В смысле я особо ничего про него не знаю, я просто пеку хлеб. У меня робот есть.
Мона посмотрела на меня с жалостью.
В одном из карманов у Клингстоун зазвонил телефон. Она посмотрела на экран и сказала: «Извините, опаздываю — звонок». Перед тем как удалиться обратно к себе в лабиринт, она на секунду задержалась и обернулась ко мне. Ее взгляд был холоден и не до конца понятен.
— Жаль, что я рассказала вам эту историю.
Лоренс проводил меня к выходу из «Кафе Кандид». Проходя сквозь столовую, он выудил из белой картонной коробки бутылку.
— Передайте Горацию, ему понравится. Извините Шарлотту. Хотя, вообще-то, нет, этот ваш Мэрроу-Фэйр, кажется, и правда так себе, — сказал он снисходительно. — Но все меняется, не правда ли? Ну неважно, мы не изменимся. Приходите как-нибудь на ужин. Если не ошибаюсь, на весну есть свободные места.
Гугл открыл мне, что где-то в интервале между серединой 1970-х и настоящим моментом Джим Бескьюл стал виноделом в округе Мендосино. На сайте винодельни под названием «Трейдкрафт» я нашла его фотографию — мужчина лет шестидесяти с лишним, с щетиной на подбородке и кудрявыми седыми волосами до плеч. Возможно, на свете не один Джим Бескьюл, но эта фотография развеяла мои сомнения: он выглядел как человек, способный поселиться в ресторане в Беркли, где подают сырую репу.
Дорога была долгая, три часа. Я слушала радио, пока оно не перестало ловить, а потом переключилась на Чайманов альбом с ремиксами, где каждый следующий трек был чуть быстрее предыдущего. Когда темп стал невыносимым, а грустные мазгские голоса начали срываться на визг, я остановила воспроизведение и вернулась к началу: необработанные тембры со спокойным аккомпанементом лучше подходили к этим пейзажам.
