— Отлично, — сказала я. — Послушай, теперь мы убедим отца поехать с нами.
— А этот парень, Патрик Келли? Может быть, он подошел бы для меня? — поинтересовалась Майра.
Рассмеявшись, я сообщила ей то, что когда-то сказал мне Майкл: единственная женщина, которую любил Патрик, — это «Темнокудрая Розалин»[46], сама Ирландия.
— А он, вообще-то, симпатичный? — продолжала выспрашивать Майра.
— А ты как думаешь? Он ведь все-таки брат Майклу. Он довольно красив, но не так добродушно-весел, как Майкл. Достаточно замкнутый человек, к тому же у него нет синих глаз моего Майкла, его улыбки…
В тот вечер я вышла навстречу Майклу, чтобы переброситься с ним парой слов, пока он не вернулся домой к детям. Мы не могли говорить об отъезде в Америку при них.
Но мы бежим отсюда. Слава богу. И наши косточки им не достанутся.
А сейчас Майкл поднимался по холму мне навстречу — его легкая походка частично вернулась, а черные волосы вновь стали густыми. Было больно смотреть на темные тени под его синими глазами. Двадцать семь лет — еще не стар. «В Америке он опять помолодеет», — подумала я, когда он прошел сквозь проем между каменными заборами, которые они с Патриком восстановили в ту первую весну.
— Миссис Карриган пообещала мне дать два шиллинга дополнительно завтра — в мой последний день на работе.
— Послушай, Майкл, наша репа и капуста уже почти созрели. Дуайеров, Тьерни и вдову Долан, всех наших соседей, это очень порадует зимой.
— Что ж, мы оставим им хотя бы это.
Он взглянул на грядки погибшей картошки и горестно покачал головой.
— Пойдем в сарай Чемпионки, — предложила я. — Там мы сможем спокойно поговорить.
— Я не могу, Онора, — ответил он. — Там все напоминает о Чемпионке, о родившихся там жеребятах, о наших с Оуэном мечтах. И эти поля… В них наша жизнь, наша кровь, а теперь…
— А теперь что?
— А теперь все пропало. Как там сказано в стихотворении у Мэнгана? Я запомнил эти строчки в школе под открытым небом нашего учителя Мерфи.
— Учитель Мерфи говорил нам, что в этих строчках Мэнган говорит об Ирландии, о мощных королевских укреплениях на холме Тара, которые разметал ветер. А теперь и все наши усилия тоже ушли на ветер.
— Ирландские поэты определенно достигли больших высот в воспевании горестей. Но нам сейчас некогда скорбеть. Повременим с этим, пока не доберемся до Америки, Майкл. Откапывай свою волынку. В Чикаго ты сыграешь на ней долгую жалобную песнь, и поплакать под нее будет даже удовольствием — когда желудок полон и у тебя есть работа.
Майкл кивнул и едва заметно улыбнулся.
— Согласен, — сказал он.
— А после этого ты сыграешь веселый ирландский танец. И пусть наши соседи в Чикаго услышат настоящую голуэйскую волынку. Я отвезу туда бабушкины истории, которые храню в своей памяти. Мы будем устраивать там замечательные сборища, которые скрасят это суровое место.
— А я буду играть марши для Ирландской бригады.
— Обязательно.
— Ну хорошо, Онора, — сказал он. — Я понимаю, что ты хочешь подтолкнуть меня смотреть вперед, а не назад. Я попытаюсь. К тому же там будет Патрик. Как думаешь, когда он получит наше письмо?
— Сестра Мэри Агнес отослала его в прошлый вторник. На наружном конверте она указала адрес пастора, а наше письмо вложила внутрь. Это должно быть достаточно безопасно. Я написала там, что мы рассчитываем добраться в Чикаго к сентябрю и что мы обратимся за весточкой от него в церковь Святого Патрика.
Он понимающе кивнул.
— Мы живы, Майкл. Это ты помог нам выжить, — сказала я ему. —
Он лишь пожал плечами.
— А теперь я вот о чем подумала, Майкл Джозеф Келли: не соизволишь ли ты последовать за мной? Наши дети сейчас заняты, а через девять месяцев мы уже устроимся в Чикаго, так что…
— Так что?..
Я повела Майкла в сарай. Увидев посреди него ложе из травы и водорослей, окруженное желтыми цветами дрока, фиолетовыми фуксиями, жимолостью и лютиками, он взглянул на меня и улыбнулся. Я распустила волосы и прильнула к нему.
— Я искупалась сегодня утром, — сказала я.
— В ручье у родника Святого Энды? — уточнил он и поцеловал меня в макушку. — Ох,
Я взяла его лицо в свои ладони.
—
Майкл вдохнул ее аромат.
