Три недели море вело себя хорошо. Ветер устойчиво надувал наши паруса, двигая нас в нужную сторону. Однако затем, резко и без предупреждений, он вдруг изменил направление, бешено закружился, ударяя в борта и раскачивая наше судно. Мы сбились в кучу, каждый на своей койке, молясь и умоляя небеса о пощаде.
Шторм немилосердно трепал нас, и в трюме непрерывно разносились возгласы:
— Господи, спаси нас! Господи, спаси нас!
Мистер Уилсон молился громче всех:
— Господи Иисусе, ты усмиряешь воды. Успокой море, молим тебя!
— Аминь, — подхватывали мы все. — Аминь.
Когда матросы затянули выходы на верхнюю палубу парусиной, люди из Лондондерри, которым были прекрасно известны подробности прошлой трагедии, принялись громко кричать, выражая свои протесты, пока пришедший капитан не заорал нам через закрытый люк:
— Вы что, хотите, чтобы вас затопило и все потонули? Ведите себя тихо, старайтесь вдыхать меньше воздуха — и все с вами будет хорошо!
Меньше дышать? Когда вокруг рыдают наши дети?
Корабль накренился и резко повернул. Мы бы точно вылетели с койки, но на наших ногах лежали старшие мальчики, и их вес удержал нас на месте.
— Святая Коламба, — начала Мэгги Догерти.
— Помолись за нас, — продолжили мы.
— Благословенная Святая Бригитта, — сказал кто-то.
— Помолись за нас, — отозвались мы.
— Аминь, — закончила Сара Джонсон.
Семья за семьей, все начали обращаться к своим святым. Многие имена я никогда не слышала — это были местные монахи и монахини, праведные мужчины и женщины, проживавшие в их краях: Комгалл и Колман, Финтан и Фергал, Давнет и Деклан.
Я прибавила к ним Мак Дара, Святого Энду и его сестру Фанхеа, а затем еще и Греллана от Келли.
Пресвитерианцы тоже присоединились к нам, повторяя после каждого имени: «Помолись за нас». И это несмотря на то, что мистер Уилсон укорял их:
— Берегите дыхание! Не взывайте к язычникам!
Но никто не обращал на него внимания. Воздуха на препирательства не хватало — лишь на глухое бормотание:
— Помолись за нас, помолись за нас.
Эти звуки давали утешение, они успокаивали детей и усмиряли наши страхи.
После десяти часов такой болтанки морская болезнь одолела всех, даже самых крепких. Блевотина текла с наших коек на пол, смешиваясь там с морской водой, пробивавшейся сквозь каждую щель и отдушину.
— Все, мы выходим! — крикнул кто-то, и несколько человек, вскочив со своих коек, попытались подняться по ступеням, содрать задраивавшую выход парусину и выбраться наружу.
— Назад! — крикнул Чарли Догерти.
В поднявшейся панике могли затоптать десятки людей.
Майра прижимала к себе Грейси на одном конце нашей койки, я держала на руках Стивена на другом. Остальные дети крутились между нами — все плакали, даже Пэдди всхлипывал.
Мы с Майрой пели им колыбельную песню нашей мамы.
И наконец шторм ослаб. Матросы подняли края парусины. Мы жадно глотали воздух.
— Слава богу. Слава тебе господи, — слышалось со всех сторон.
На следующий день море успокоилось, в небе засияло солнце. Капитан разрешил всем выйти на палубу. Мы поздравляли друг друга с тем, что выжили, восхваляли Господа и всех его святых, дружно соглашались, что
Капитан сообщил, что мы покинули северную Атлантику и теперь идем по южному маршруту.
По-прежнему держалась хорошая погода, и через две недели после шторма Чарли, муж Мэгги, пришел, чтобы рассказать нам новость: он слыхал от капитана, что через четыре дня мы будем на месте.
Чарли, невысокий мужчина с рыжеватыми волосами, очень гордился своей осведомленностью. Он часто упоминал своего брата Питера из Нового Орлеана, у которого уже есть работа для него.
— В Америке полно работы, — разглагольствовал он.
Мы были в море уже тридцать шесть дней. Выходило, что наше путешествие будет сорокадневным — и это очень нравилось Саре Джонсон.
— Мы совсем как Ной, — сказала она Чарли, — и вскоре увидим птицу с оливковой ветвью в клюве. Возвещающую о близости земли.
— Мы прибываем завтра, — объявил капитан.
В последний вечер все пассажиры вывалили на верхнюю палубу. Садившееся солнце словно тянуло нас за собой на запад, в сторону нашей новой родины. Парившие в вечернем небе птицы порой резко устремлялись вниз, к воде.
Патрик Доннелли, один парень из Донегала, и Сэм, старший сын Сары Джонсон, вынули свои скрипки и принялись играть ирландский рил. Слушая эту музыку, мы просто не могли усидеть на месте.
Заказывая музыкантам мелодию, никто не выкрикивал: «Стены Лимерика» или «Осада Энниса». Зачем обижать кого-то? Кто знает, как другие называют свои танцы? Сегодня, на сороковой день плавания, в эту теплую ночь и на устойчивой палубе под ногами, лично я с радостью станцевала бы рил под названием «Битва на реке Бойн».
— А они умеют двигаться, хоть и протестанты, — заметила наблюдавшая за танцами Мэгги. — Завтра. Уже завтра мы ступим на землю Америки.
С этими словами она встала и присоединилась к танцующим.
