– Внимание, сейчас мы услышим мужскую… То есть, геймерскую версию красоты женской груди!
У нее неприятный голос – звонкий, задорный. Он освещал комнату резкими вспышками, которые умело били в цель. Я почти не видела Айду Кенске.
– Да, да. Ухожу уже, – сказал Кенске. – Все остальное вы и без меня обсудите.
– Нельзя ему трезветь, – вздохнула Линда. – Такой злой – ужас. Моим мальчикам дал контрольные пятого уровня. Они с ним вроде в игре что-то не поделили.
– Ah yes, virtuality, – сказала Мари, закатила глаза и вернулась к работе.
Все еще слышался шум, кажется, даже раз обратились ко мне, но мир вдруг сузился до размеров экрана. Я заканчивала сценарий, я могла уйти, но за дверью учительской был темный коридор, а потом – длинная лестница, а потом – холл. Скрипучий парк, и дверь, которую мне придется открыть.
Мне очень хотелось, чтобы у учительской меня ждали.
«Уйдите, Икари. Пожалуйста».
Наверное, так я впервые пожалела о секундной слабости – сидя в шумной учительской, наедине с мыслями, страхами и сценарием к мрачному празднику.
Я встала и начала собираться.
Никто не видел нового проводника. Никто не обсуждал его. Он был нигде, но я твердо знала: Каору в лицее, он никуда не уехал, он не под стражей. Я не хотела думать, чем он занят. Я просто чувствовала это.
Собственно, за тем он и пришел ко мне: чтобы я чувствовала.
Я закрыла дверь, не прощаясь. В сыром воздухе коридора плыл свет редких ламп: учебный этаж был пуст, свет здесь гасили рано. Звук трости утонул в мягком линолеуме. Я чувствовала себя ослепшей, и это подстегнуло страх. Он сочился из-под потолка, из приоткрытых классов, его было так много, что я вдруг захотела стать тенью.
Это так просто – облако дыма, рывок сквозь этажи. Выход.
Выбор был прост: боль или страх.
В кармане вздрогнул мобильный, а пока я тянулась к нему, – и еще раз. Ладонь была липкой, горячей, и прохладный пластик стал недолгим спасением.
Я нашла пальцем кнопку ответа, но потом увидела второе сообщение – еще один неизвестный номер.
Я вышла из ванны. Свет горел во всем доме – иначе я не могла. Я сдалась. Глупо проверять было замки, глупо класть под подушку нож.
«Глупо держать свет включенным», – подумала я и коснулась выключателя. Кольнула боль от смены освещения, на грани инфразвука колыхнулась темнота. Я вслушивалась в себя, прижимая к груди мобильный.
Холодное одеяло, плохо вытертые ноги – и такой теплый телефон.
Я сидела у стены, пытаясь согреться. И я совсем не удивилась, когда коротко зажужжал виброзвонок.
И почти сразу же – еще дрожь.
Он долго набирал это, поняла я. Будто слышала, как он стоит на балконе общежития, и в комнате позади – свет, гул. Ему надо вернуться туда, и он вернется, но пока что он набирает одеревеневшими пальцами такое длинное сообщение, и не очень понятно, что ему мешает: холод или алкоголь.
Я держала руку на кнопке вызова.
Чтобы позвонить по номеру из СМС? Чтобы быстро принять вызов?
Я не знала.
С гор спускалась зима. Она приходила из-за облаков, ее день ото дня становилось все больше: в ущельях, в промороженных облаках, и в запоздалых рассветах. Она копила силы, чтобы ударить всем весом – пока всего лишь копила. Истекал мерным звоном Шпиль, микроволновой барьер, чувствительный к переменам температуры и влажности, перенастраивали дважды в сутки. А ученики прекращали смотреть в окна – и в последнем таилось особенное чудо.
Интересно наблюдать за переодеваниями сверстниц. Противно – когда переодевается мир.
Аска Ленгли вышла из общежития, осмотрелась. Она изучала все и сразу: погоду, не доброшенный до урны окурок, крупные капли, свисающие с лавки. Она смотрела, как блестела брусчатка парковых дорожек – еще не льдом, но уже не водой. На востоке, невидимый за парком, занимался рассвет, и откуда-то из-под крыши в лужу упала капля – метрах в пяти от замершей Ленгли.
Перед учительским жилым корпусом стояла плотная, почти осязаемая тишина.
– Аянами, выходи, – потребовала доктор.
Голос потерялся среди помертвевших под утро окон. Аска понимала две вещи: во-первых, она спит, и это не только ее сон – во-вторых. Был еще третий вывод – о том, чей сон она разделяет, – но умозаключение было слишком очевидным, чтобы считать его выводом. Потому что – утро, потому что – тишина. Потому что – покой.
Разум существа, носящего имя «Каору Нагиса», был бесконечно далек от таких снов.
– Аянами, я жду, – Аска утопила в тишине еще три слова. Прислушалась, покачалась с пятки на носок, с носка – на пятку.
– Если ты пришла просто полюбоваться, то проваливай к черту. Я хочу спокойно доспать.
Тишина. Ленгли подошла к лавке и провела ладонью по дереву: мокро, холодно. Она уселась и запрокинула голову, рассматривая окна общежития. Ей вдруг понравился этот сон. Она давно разучилась пугаться чужого вторжения, отвыкла нервничать – даже умирать во снах отвыкла.
«А еще я больше не получаю удовольствие от сновидений», – удивленно подумала Аска и поняла, что это ее собственная мысль – не подделанная, не наведенная.
– Знаешь, Аянами, я сплю от полутора до двух часов. Дольше не могу. И не хочу.
