— В смысле, почему мы исходим из того, будто преступник как-то связан с жертвами?
Воцарилась тишина. Карлберг наклонился впереди, схватив забытый кем-то на столе пакетик жевательного табака, открыл его и понюхал. Иногда это помогало.
— Потому что другой вариант — это маньяк, убивающий наугад. Нам известны статистические факты, свидетельствующие, насколько необычной является ситуация, при которой у убийцы и жертвы отсутствуют какие-либо контакты в прошлом. Также это плохо соотносится с методом убийства и следами — точнее, отсутствием следов.
Бекман согласилась с ним.
— Это очевидно. Растерянный человек оставляет после себя больше следов. Кроме того, метод убийства… слишком уж дышит ненавистью, чтобы быть случайным. Я хочу сказать, их обоих застрелили и переехали, и не один, а два раза: одного переехали на земле, другого расплющили о стену. Это ясно указывает на…
Она умолкла.
— Указывает на что? — поощрил ее Телль.
Она пожала плечами, внезапно смутившись от общего внимания.
— Не знаю точно, что имела в виду, но это указывает на ненависть, вызванную глубоким унижением. Сперва я подумала о сексуальном подтексте, не знаю почему.
— Ты имеешь в виду, что преступление совершила женщина, — догадался Гонсалес.
— Вовсе нет. Просто хочу сказать, что за этим скрывается ненависть. Столь глубокое чувство должно было вынашиваться долгое время по отношению к конкретному человеку. Думаю, с этим согласится любой специалист, — закончила она, не заметив, как Бернефлуд бросил многозначительный взгляд на Карлберга, который, к счастью, его проигнорировал.
— Пожалуй, здесь ты права. Именно это я и имел в виду, предположив, что жертвы знали убийцу.
Телль повернулся к Фриск.
— Но ты все равно права. Естественно, мы не должны исключать альтернативные версии и придерживаться только одной теории, пока она не получит достаточно доказательств. Это хорошее напоминание.
И с ощущением того, что он неплохой руководитель — педагогичный, внимательный, щедрый и конструктивный, — Телль закончил собрание.
Резь в желудке началась, едва она сошла с поезда на станции в Буросе. Она приехала раньше, чем они договаривались, поэтому не ожидала увидеть знакомых лиц. Перрон был действительно пуст, не считая старика в плаще и зюйдвестке. В киоске она купила пару бананов и минеральную воду в надежде успокоить «желудочные нервы», как это называла мать. Живот свело после нескольких чашек кофе, выпитых в вагоне-ресторане. Она была в пути почти целый день.
Рано утром одноклассница предложила подвезти ее до станции. Мю решила все за секунду, бросила немного одежды в рюкзак и черканула несколько слов Каролин, которая еще спала. «Поеду на станцию сама — увидимся в воскресенье вечером. Целую!» В глубине души она сознавала, что бойкая записочка является способом скрыть облегчение, которое она испытала, покидая Стеншённ в такой спешке: ощущение неволи преследовало ее со времени поездки к морю. Она хотела стать свободной, хотя бы на несколько дней. Хотела доказать самой себе, что справится одна. Соскучиться, как это было в начале их отношений.
Говорить с Каролин о свободе было бесполезно: все разговоры заканчивались отчаянием и долгими наказаниями в виде молчания или утонченной злости. До сих пор Мю казалось, что ее жажда свободы пропорциональна той мере боли, которую она причиняла Каролин; она смирилась, хотя резь в желудке появилась снова и даже переросла в настоящие мучения.
Иначе можно было подумать, что гастрит возникает от города, от серости на вокзале Буроса, от пустоты вокруг. «Желудочные нервы» — аркан — характеризовали отношения с матерью, Сульвейг. Бедная Сульвейг.
Боль в желудке наложила отпечаток на ее подростковые годы и была тесно связана с чувством вины — постоянным ощущением, которому она не могла найти рациональное объяснение. Она рано поняла, что маму надо жалеть. С годами вина все теснее связывалась со злостью из-за вины, а любовь — со злостью на того, кто жил и вдыхал вину других людей.
Никакая психотерапия в мире не могла бы избавить ее от аркана, искусно наброшенного на шею, который затягивался, когда она открывала дверь.
Запах дома ударил в лицо. Он был в людях, живших там, в их нерешенных вопросах, в мебели из сосны и кресле, обитом тканью от Лауры Эшли, которое мама выиграла в лотерею журнала «Дамский мир». Хорошо развитое шестое чувство подсказывало ей, что нужно крикнуть, чтобы подготовить Сульвейг к своему появлению. Не стоит заставать ее врасплох и входить в комнату без предупреждения.
Кашель застрял в горле и превратился в мычание.
Сульвейг была в спальне. Мю ждала в дверях, зная, что мама заметила ее присутствие.
— Девочка моя, — сказала Сульвейг и повернула к Мю заплаканное лицо. Мокрая щека прижалась к руке, холодная и мягкая, как кусок теста в полиэтиленовом пакете. — Мама просто немного расстроена.
Мю с детства были знакомы эти слова.
— Но сейчас, когда ты здесь, все хорошо.
