Она растерялась, получив от полицейских указание не трогать джип, пока они не решат, стоит ли техникам проводить тщательный осмотр.
Телль успокоил ее: если Марк Шёдин вообще существует и внятно объяснит, зачем брал напрокат джип, а также докажет свое алиби в ночь убийства, фирме «Юханссон и Юханссон» сразу же сообщат, что машину можно снова сдавать. Понятно, что для собственного процветания фирма должна использовать все имеющиеся у нее машины.
А вот если Шёдина не существует — другое дело. Тогда машина будет хорошей уликой и ее обследуют так же тщательно, как и весь район около фирмы «Юханссон и Юханссон». В этом случае техники незамедлительно начнут работу.
Он позвонил Карлбергу в надежде, что тот на месте. Карлберг оказался у себя.
— Ты еще будешь какое-то время?
— Пожалуй, да.
— Марк Шёдин и Ральф Стенмарк. Посмотри, что на них есть.
— Это результат бесед с прокатом машин?
— Да, Ульрицехамн и Мёльндальсвэген.
Сидевший рядом с ним Гонсалес поменял позу, подбородок прижался к груди. Он начал похрапывать.
Был уже поздний вечер, когда Телль повернул на площадь Хаммаркуллеторгет за магазином «Кууп» и припарковался, заняв два места. Гонсалес вздрогнул от резкого звука, когда Телль громко хлопнул в ладоши.
— Пора вставать, sleeping beauty[9]. Черт, как хорошо, что я не дал тебе сесть за руль, хотя ты и ныл. — Он подмигнул еще не до конца проснувшемуся Гонсалесу. — Ты ведь здесь живешь?
Гонсалес растерянно кивнул и потер глаза. Он не мог понять, как умудрился заснуть — наверняка это произошло от голода.
— Я не привык пропускать обед или ужин, — смущенно извинился он и начал собирать свои вещи на заднем сиденье.
Телль неуклюже потянулся и помассировал больную спину. Гонсалес устыдился, что не вызвался вести машину на обратном пути, к тому же Телль доставил его к самому дому. Кажется, Телль понял, о чем он думает.
— Да ладно, все нормально. В качестве наказания я поднимусь с тобой на две минуты. Хочу в туалет от самого Буроса.
Огромные тела домов в темноте словно нависали над площадью, а окна и антенны — это их глаза и уши. Гонсалес поздоровался с мальчишками, несмотря на поздний час толпившимися около кафе «Мариас». Благодаря последней моде можно было рассмотреть, какой фирмы у них трусы, — сзади, между короткой курткой и штанами с мотней до колен, оставался большой участок голого тела. Кафе было закрыто, но ребята тусовались в свете ламп, горевших круглые сутки. Нависающая над главным входом крыша защищала от возможного дождя, однако от холода ничто не спасало. «Если только отправиться домой, в свою детскую, и играть там в железную дорогу», — подумал Телль. В таком возрасте он делал именно это. Может, им некуда было идти.
У каждого в зубах торчала сигарета.
Во времена, когда Телль был ребенком, прилюдно закурившего двенадцатилетнего подростка любой сознательный гражданин отправил бы к родителям. По крайней мере так ему помнилось. Или же он был не только полон предрассудков, но еще и наивен, став жертвой собственной сентиментальности. Он не помнил, когда сам начал курить, но должен был признаться, что до совершеннолетия было еще далеко.
Что заставляет мальчишек тусоваться на площади и курить в такое время и такой мороз?
— Надеюсь, они не собираются ограбить пару пенсионеров, — пробормотал Телль, вспомнив о серии грабежей, в последнее время совершаемых бандой подростков. Жестокость преступлений горячо обсуждалась в прессе.
Он мельком взглянул на компанию, направившуюся через площадь к киоску с сосисками.
— Им что, пойти некуда?
Гонсалес рассмеялся.
— Этим парням? Они и белку не решатся ограбить. Добрые как ягнята. Кстати, это ребята из Бископсгорден грабят старушек. Здесь только смирные черномазые.
— Черт, я совсем не это… — обиделся Телль.
Гонсалес снова рассмеялся.
— Я знаю.
Когда они встретились с галдящими парнями, выходившими из помещения сомалийской общины, расположенной в небольшом подвальчике на Бредфьелльсгатан, Гонсалес не сдержался и фыркнул:
— Держи крепче бумажник, дедуля.
На лестничной площадке перед квартирой семьи Гонсалес на восьмом этаже пахло едой и немного сыростью. На площадку выставили старую мебель. На розовом, обитом тканью кресле была приколота записка от собственника дома с угрозой выбросить мебель на помойку, если ее не уберут через неделю. Музыка в стиле латина-поп лилась через щель для газет. Гонсалес открыл дверь, и музыка заполнила лестничную клетку.
Он вошел в прихожую через зашелестевшую занавеску из бусин.
— Мама! Ты же обещала убрать этот хлам сегодня.
В коридоре показалась женщина в длинном платье, с шоколадно-коричневыми кудрявыми волосами, облаком обрамлявшими ее белое лицо.
— Микаэл.
Она беззастенчиво оглядела Телля с головы до ног, заставив его почувствовать себя десятилетним пацаном, в первый раз зашедшим в гости к однокласснику, хотя на первый взгляд женщина казалась не старше его самого.
— И с тобой товарищ.
Гонсалес закатил глаза.
— Это моя мама Франческа. Мама, это мой коллега Кристиан. Ему нужно в туалет.
