К. досадно было выполнять подобные поручения, однако, раз уж он все равно теперь с кучером запанибрата, пришлось подчиниться, даже рискуя быть застигнутым в санях самим Кламмом. Он открыл широкую дверцу и мог бы сразу вытащить бутылку из кармана с внутренней стороны, но едва дверца распахнулась, его с такой неодолимой силой потянуло в темное нутро кабинки, что противиться он не смог — хоть минутку, а посидит! И он юркнул внутрь. Поразило его, что в кабинке так тепло, и тепло это не улетучивалось, несмотря на распахнутую настежь дверцу, которую К. не решался захлопнуть. Невозможно было понять, на скамейке ли ты сидишь или на чем еще, настолько утопало все тело в пледах, подушках и мехах; как ни повернись, куда ни потянись — всюду тепло и мягко. Разбросав во всю ширь руки, откинув голову на подушки, что сами угодливо ластились к затылку, К. смотрел из возка на темный дом. Ну почему Кламм так тянет с выходом? Разомлев и слегка одурев в тепле после долгого стояния на морозе, К. очень хотел, чтобы Кламм наконец вышел. Мысль, что лучше бы ему — в такой-то позе и в таком месте — вовсе не попадаться Кламму на глаза, брезжила в голове лишь отдаленно и смутно, мелкой занозой в сознании. Укрепляло его в этой беспечной забывчивости поведение кучера, уж тот-то наверняка знает, что К. залез в сани, а вот ведь не гонит его и даже коньяк подать не требует. Это с его стороны очень любезно, но и он, К., готов ему услужить; лениво, с трудом, лишь бы не менять положение тела, К. потянулся к боковому карману в дверце, но не открытой, та была слишком далеко, а к закрытой, подумаешь, невелика разница, бутылки сыскались и тут. Он достал одну, отвинтил крышечку, понюхал и невольно расплылся в улыбке: до того сладкий, до того душистый, до того вкрадчивый аромат дохнул из горлышка, словно кто-то очень дорогой и любимый хвалит тебя и говорит хорошие слова, а ты и не знаешь толком за что, да и не желаешь знать, а просто счастлив оттого, что тебе их говорят. «Неужто это коньяк такой?» — усомнился про себя К. и из любопытства отхлебнул. Да, это был коньяк, как ни удивительно: и горло обожгло, но и согрело тут же. Поразительно, как прямо во рту жидкость, только что источавшая нежнейшие ароматы, превращалась в простецкий напиток кучерской братии. «Как такое возможно?» — спросил себя К. вроде даже с каким-то недоверчивым упреком и отхлебнул снова.
Тут — только К. снова, на сей раз основательно, приложился к бутылке — вдруг стало светло, повсюду — внутри на лестнице, в коридоре, в прихожей, даже на улице над парадным — вспыхнуло электричество. Вниз по ступеням застучали дробные шаги, бутылка выпала у К. из рук, коньяк пролился на меховую полость, К. выскочил из возка и едва успел захлопнуть дверцу, произведя при этом оглушительный грохот, как из дома неспешно вышел некий господин. Утешало — а может, наоборот, достойно было сожаления — только одно: это был не Кламм. Это оказался тот самый господин, которого К., подходя сегодня к трактиру, видел в окне второго этажа. Еще относительно молодой человек, внешне вполне собой пригожий, что называется, кровь с молоком, но вида очень строгого. К. тоже старался смотреть сурово, однако относил свой неодобрительный взгляд как бы самому себе. Лучше бы, право, он помощников сюда послал — вести себя, как он, им бы больше пристало. Остановившись прямо перед ним, господин по-прежнему молчал, словно даже в его широченной груди не хватало воздуха, чтобы дать волю распиравшему его возмущению.
— Это безобразие! — рявкнул он наконец и слегка сдвинул со лба шляпу.
То есть как? Этот господин, судя по всему, даже не зная, что К. успел побывать в санях, все равно что-то считает безобразием? Неужели безобразие уже одно то, что К. осмелился прорваться во двор?
— Как вы сюда попали? — спросил господин, но уже тише, уже на выдохе, уже смиряясь с неизбежным.
Ну что тут спрашивать? И что отвечать? Неужели вот этому господину К. обязан отчитываться в том, что его путь сюда, еще с утра исполненный стольких надежд, оказался напрасным? Вместо ответа он повернулся к саням, отворил дверцу и достал из кабинки свою шапку, второпях там позабытую. При виде коньячных капель, мерно стекающих на подножку, ему стало совсем не по себе.
