Когда наконец все, что возможно предвидеть, было таким образом обдумано и удача предприятия по крайней мере перестала казаться чудом, Ханс, освободившись от тягот недетских дум, заметно повеселел и, снова уже вполне ребенок, принялся болтать о всякой всячине с К., а затем и с Фридой, которая, явно думая о чем-то своем, долго сидела молча и лишь теперь включилась в общую беседу. Между делом она спросила у мальчика, кем тот хочет быть, в ответ на что он, недолго думая, сказал, что хотел бы стать человеком вроде К. Однако, когда его спросили, почему именно таким, как К., он ничего ответить не смог, а на вопрос, уж не хочет ли он стать школьным смотрителем, твердо и осознанно ответил «нет».{19} Лишь после долгих расспросов удалось выяснить, какими сложными окольными путями он пришел к этому своему желанию. Нынешнее положение К. — незавидное, да что там говорить, жалкое, даже презренное, это Ханс хорошо видит, и ему, чтобы это понять, даже на других людей оглядываться не надо, он сам больше всего на свете хотел бы уберечь свою мать от любого слова и взгляда К. И тем не менее пришел к К. и попросил помощи и счастлив, что К. ему не отказал, и в других людях, как ему кажется, он видит похожее отношение, а главное, вот и мать тоже сама о К. заговорила. Тут одно с другим не вяжется, и из этой неувязки у него возникло что-то вроде веры, что хотя сейчас положение К. ниже некуда и он всем внушает отвращение и страх, но когда-то, правда в очень отдаленном будущем, он возвысится и всех превзойдет. И вот эта почти головокружительная даль и гордый взлет, в нее устремленный, Ханса и заворожили; ради такого будущего он с нынешним К. готов примириться. Особую потешность этим хотя и по-детски наивным, но со стариковской важностью высказанным соображениям придавало то, что Ханс, дитя малое, смотрел на К. снисходительно, как на младшего, чье будущее простирается гораздо дальше, чем его собственное. Снова и снова побуждаемый вопросами Фриды, он рассуждал об этом едва ли не с горькой старческой умудренностью. И только К. сумел снова его развеселить, заметив, что уж он-то знает, почему Ханс так ему завидует, все дело в его красивой резной палке, которая лежала на столе и с которой Ханс во время разговора то и дело рассеянно играл. Ну, вырезать такие палки К. большой мастер, так что, если план их удастся, он сделает Хансу палку получше этой. В итоге, когда они прощались, было даже не вполне ясно, чему Ханс радуется, то ли возможной удаче их плана, то ли, быть может, всего лишь резной палке, — как бы там ни было, попрощался он весело, не преминув крепко пожать К. руку и сказать:
— Ну, тогда до послезавтра!
Оказалось, Хансу было самое время уходить, ибо вскоре учитель в гневе распахнул дверь и, узрев К. и Фриду мирно сидящими за столом, с порога заорал:
— Уж простите великодушно, если помешал! Но скажите, вы когда-нибудь собираетесь начать уборку? У нас педагогический процесс нарушается, мы паримся в тесноте, пока вы тут рассиживаетесь и разлеживаетесь в гимнастическом зале, а чтобы совсем вольготно было, еще и помощников выставили. Извольте встать, да пошевеливайтесь! — Затем, обращаясь непосредственно к К., добавил: — А ты живо отправляйся в трактир «У моста» и принеси мне горячий завтрак.
Хотя выкрикнул он все это с яростью, слова сами по себе были скорее безобидные, даже грубое «ты» звучало, пожалуй, мирно. К. тотчас готов был подчиниться и, только чтобы дать учителю возможность разом уладить все недоразумения, заметил:
— Так ведь я же уволен.
— Уволен или не уволен, а завтрак мне принеси, — бросил учитель.
— Уволен или не уволен — это как раз то, что я и хотел бы знать, — не уступал К.
— Что ты там мелешь? — все больше раздражался учитель. — Ты ведь увольнение не принял.
— И этого достаточно, чтобы его отменить? — спросил К.
— Для меня-то нет, — сказал учитель, — это уж будь уверен, но вот господину старосте, как ни чудно, похоже, достаточно и этого. А теперь марш за завтраком, иначе и вправду вылетишь.
