После чего ему пришлось рассказать о своей матери, но сделал он это не сразу, а лишь уступив настойчивым уговорам, тут-то и стало видно, что он все-таки еще маленький мальчик, в чьих устах, особенно в вопросах, хоть и чудится иной раз — быть может, предвестьем будущего, а быть может, просто вследствие обмана чувств завороженного и нервного слушателя — речь энергичного, умного и дальновидного мужа, но затем этот муж как-то сразу и без перехода опять превращается в мальчишку-школяра, иных вопросов не понимая вовсе, другие перетолковывая по-своему, говорит слишком тихо, в ребячливой беззаботности забывая о тех, кто его слушает, хотя на этот изъян его речи ему не раз указывали, а порой, в особенности в ответ на слишком настойчивые расспросы, из детского упрямства попросту умолкает, причем без малейшего смущения, как взрослый ни за что бы умолкнуть не смог. Вообще складывалось впечатление, будто он считает, что задавать вопросы дозволено лишь ему, тогда как вопросы других — это не по правилам и на них только зря расходуется время. Поэтому он и умолкал и мог довольно долго так сидеть, совершенно прямо, но опустив голову и надув губы. Фриде эта его повадка до того нравилась, что она все чаще задавала вопросы, от которых ожидала именно такой обиженно-молчаливой реакции. И иногда добивалась своего, что очень сердило К. В целом, однако, вызнали они немного: мать Ханса постоянно прихварывала, но какая у нее болезнь, оставалось неясно; младенцем, которого госпожа Брунсвик держала тогда на руках, оказалась сестренка Ханса по имени Фрида (то, что и беседующую с ним женщину зовут так же, Хансу явно не понравилось); живут они все в деревне, но не у Лаземана, у которого они тогда просто были в гостях, помыться пришли, уж больно лохань у него знатная, малыши, к коим Ханс себя не причислял, обожают в ней бултыхаться, для них это огромное удовольствие; об отце своем Ханс говорил со смесью почтения и страха, но только если одновременно речь не шла и о матери, рядом с матерью отец явно проигрывал и большого веса не имел, кстати, все вопросы об их семейной жизни, с какого бока К. и Фрида ни заходили, так и остались без ответа, зато о ремесле отца они узнали, что он самый знаменитый в округе сапожник, тягаться с ним никто не может, — Ханс не упускал случая упомянуть об этом и при ответе на другие вопросы, — он даже других сапожников работой снабжает, например отца Варнавы, в этом последнем случае Брунсвик поступает так скорее из милости, по крайней мере, гордым поворотом головы Ханс на это намекнул, что в свою очередь побудило Фриду подскочить к нему и чмокнуть в щечку. На вопрос, бывал ли он в Замке, Ханс ответил лишь после того, как вопрос этот не однажды был повторен, причем ответил отрицательно, на тот же вопрос относительно матери не ответил вовсе. В конце концов К. устал, все расспросы и самому ему стали казаться бесполезными, тут он готов был признать правоту мальчишки, да и неловко, стыдно окольными путями выпытывать у невинного чада домашние секреты, впрочем, вдвойне стыдно, что даже и таким способом ничего разузнать не удалось. Так что, когда К. напоследок спросил у мальчика, чем же, собственно, он намеревался помочь, его нисколько не удивил ответ, что Ханс, оказывается, предлагает помочь ему тут, по работе, чтобы учитель с учительницей так не ругались. На это К. сказал Хансу, что такая помощь не требуется, а что до учителя и его ругани, то это, наверно, просто характер, такому брюзге даже безупречной работой не угодишь, все равно ругаться будет, да и работа сама по себе вовсе не тяжелая, просто сегодня, по случайному стечению обстоятельств, накладки и упущения вышли, к тому же ругань учителя на К. нисколько не действует, как с гуся вода, он не школьник какой-нибудь, ему это почти безразлично, кроме того, он надеется, что вскорости ему и вовсе не придется иметь с учителем дело. Словом, если Ханс имел в виду только помощь против учителя, то он, К., премного благодарен, но в этом нужды нет, пусть спокойно возвращается в класс, надо надеяться, его там не накажут.
