Замок полностью

[Гиза показалась на пороге, едва внутри погасли свечи; очевидно, она вышла из комнаты еще при свете, ибо придавала большое значение соблюдению приличий. Вслед за ней вскоре появился и Шварцер, и они вместе двинулись по расчищенной — к немалому и приятному их удивлению — от снега школьной дорожке. Когда они поравнялись с К., Шварцер даже хлопнул его по плечу.

— Будешь дом в порядке содержать, — сказал он, — всегда можешь на меня рассчитывать. А то мне тут изрядно на тебя жаловались по поводу твоего утреннего поведения.

— Он уже исправляется, — бросила Гиза на ходу, даже не удостоив К. взглядом.

— Давно пора, он в этом срочно нуждается, — сказал Шварцер и поспешил вдогонку, явно не желая отставать.]

Удивительно только, что, по меньшей мере, в трактире «У моста» о Шварцере, даже когда речь шла о совсем уж смешных и жалких его поступках, все равно говорили не без уважительности, причем почтение каким-то краем распространялось и на Гизу. Но все равно со стороны Шварцера глупо было мнить, будто он, помощник учителя, стоит неизмеримо выше школьного смотрителя, не было у него такого превосходства, наоборот, школьный смотритель для учителей, а для мелкой сошки вроде Шварцера и подавно, человек очень важный, пренебрежение к смотрителю даром не проходит, к тому же, пусть тебе по ранжиру даже полагается нос задирать, ты изволь сначала человека мелочью какой-нибудь задобрить, а потом пренебрегай. К. решил как-нибудь на досуге поразмыслить о поведении Шварцера, ведь Шварцер с самого первого вечера перед ним в долгу, это по его вине К. столь нелюбезно здесь приняли, и вина эта ничуть не уменьшалась оттого, что развитием событий в последующие дни правота такого приема, по сути, подтвердилась. Быть может, как раз этот немилостивый прием и задал тон всему последующему, вот о чем не стоит забывать. Ведь именно из-за Шварцера на К. с первого часа и самым несуразным образом было обращено сугубое внимание властей, когда он, еще всем в деревне чужой, без знакомых, без пристанища, едва живой после долгих странствий, в совершенной беспомощности валялся на соломенном тюфяке — легкая, лакомая добыча для любой власть имущей лапы. Одну бы ночь ему перекантоваться — и все могло бы пойти иначе, спокойнее, незаметнее, почти тишком. Во всяком случае, сразу о нем никто бы ничего не узнал, не имел бы на его счет подозрений, значит, любой без колебаний приютил бы его у себя на денек-другой, явись К. к нему обычным путником; а там, глядишь, он показал бы себя дельным и надежным человеком, молва о нем разнеслась бы по округе, и вскорости он бы где-нибудь устроился, пускай хоть батраком. Разумеется, от властей его появление и тогда бы не укрылось. Однако это большая разница: одно дело, когда ради тебя среди ночи переполошат кого-то в главной канцелярии или еще где, — откуда знать, кто тогда подходил к телефону? — потребуют немедленного решения, потребуют хотя и с притворным подобострастием, но на самом-то деле с назойливой неумолимостью, да и потребует не кто иной, как Шварцер, которого там, наверху, вероятно, не больно жалуют, — и совсем другое, когда вместо всей этой кутерьмы К. на следующее утро в приемные часы чин чином постучится в дверь к старосте и, как полагается, доложит о себе, представившись обычным пришлым путником, который вдобавок уже нашел себе ночлег у одного из членов общины и, по-видимому, завтра тронется в путь дальше, если, конечно, не подвернется совсем уж невероятная оказия и он не найдет здесь работу, разумеется, всего на несколько дней, ибо дольше он ни в коем случае оставаться не намерен.