— Ты заблуждаешься, — сказал К., — ты сильно заблуждаешься, если думаешь, будто я жду Варнаву не всерьез, только для вида; уладить мои отношения с властями — самое главное, по сути единственное сокровенное мое желание. И Варнава должен мне в этом помочь, на него почти вся моя надежда. Однажды, правда, он меня весьма разочаровал, но это больше моя вина, чем его, просто в суматохе первых часов я не сразу во всем разобрался, решил, что все можно утрясти одной вечерней прогулкой, а когда невозможное выказало свою невозможность, я посчитал, что это из-за него. Потом это даже повлияло на мое суждение о вашей семье, обо всех вас. Но это в прошлом, мне кажется, я теперь лучше вас понимаю, вы… — тут К. запнулся, подыскивая нужное слово, но сразу не нашел и в итоге решил довольствоваться приблизительным: — Вы, по-моему, даже добросердечнее, чем кто-либо из людей в деревне, насколько я смог их узнать. Но ты, Амалия, опять-таки сбиваешь меня с толку, когда принижаешь если не саму службу брата, то ее значение для меня. Может, ты не особенно посвящена в дела Варнавы, тогда это не страшно, тогда и говорить не о чем, но если ты, чего доброго, посвящена — а у меня скорее складывается именно такое впечатление, — тогда это скверно, ибо означало бы, что твой брат меня морочит.
— Успокойся, — обронила Амалия, — ни во что такое я не посвящена, и нет силы, которая заставила бы меня согласиться быть посвященной, ничто не может меня заставить к этому стремиться, даже из расположения к тебе, ради кого мне не жалко доброе дело сделать, ведь, как ты сам сказал, мы люди добросердечные. Однако дела моего братца — только его дела, я о них знать не знаю, разве что иной раз ненароком, сама того не желая, что-нибудь услышу. Зато вот Ольга сможет дать тебе полный отчет, она у него главная конфидентка.
С этими словами Амалия отошла сперва к родителям, с которыми о чем-то пошушукалась, а потом и вовсе удалилась на кухню, не попрощавшись с К., словно заранее зная, что останется он тут надолго и прощаться им ни к чему.
И К., с растерянным лицом, остался, Ольга, посмеиваясь над ним, потянула его к лежанке, казалось, она и вправду счастлива, что можно посидеть с ним наедине у печки, но это было тихое, мирное счастье, без тени ревности. И как раз удаленность от всякой ревности, а значит, и от строгого спроса была необычайно приятна К., он с радостью смотрел в эти голубые, не заманивающие и не властные, скорее застенчиво неотрывные, застенчиво сияющие глаза. Такое чувство, будто предостережения Фриды и трактирщицы его не то чтобы насторожили, но сделали зорче, ловчее, находчивее. И он посмеялся вместе с Ольгой, когда та высказала удивление, с чего это вдруг он именно Амалию назвал добросердечной, про Амалию много чего можно сказать, но только не это. К. в ответ заявил, что похвала вообще-то предназначалась, конечно же, ей, Ольге, но Амалия такая властная, что не только сама присваивает себе все, что говорится в ее присутствии, но и других заставляет все сказанное невольно адресовать только ей.
— Ты прав, — согласилась Ольга, мгновенно посерьезнев, — ты даже не представляешь, насколько ты прав. Амалия моложе меня, моложе и Варнавы, но именно она у нас в семье все решает и в горе, и в радости, правда, ей и достается больше всех и радости, и горя.
К. посчитал, что тут она преувеличивает, ведь Амалия сама только что сказала, что дела брата ее нисколько не волнуют, зато Ольга все о них знает.
— Даже не знаю, как тебе объяснить, — сказала Ольга. — Амалия вроде и не заботится ни обо мне, ни о Варнаве, да, в сущности, вообще ни о ком, кроме родителей, за ними-то она ухаживает денно и нощно, и сейчас спросила, не нужно ли им чего, и пошла на кухню для них готовить, ради них себя пересилила, поднялась, а ведь ей с обеда нездоровится, вот она и лежит. Но хотя она вроде бы о нас и не заботится, а мы все равно от нее зависим, словно она в доме старшая, и, если бы она в наших делах нам советовать стала, мы бы обязательно ее послушались, но она не советует, мы ей словно чужие. Ты наверняка в людях разбираешься и приехал издалека, скажи: разве не кажется тебе, что она какая-то особенно умная?
— Мне кажется, что она какая-то особенно несчастная, — ответил К. — Но как увязывается ваше перед ней уважение с тем, к примеру, что Варнава бегает посыльным, хотя Амалия его службу не одобряет, чтобы не сказать презирает?
— Если б он знал, чем ему еще заняться, он бы службу посыльного сразу оставил, ему эта служба вовсе не по душе.
— Так разве он не обучен на сапожника? — спросил К.
— Конечно обучен, — ответила Ольга. — Он и подрабатывает у Брунсвика и, если б захотел, круглые сутки мог бы работать и зарабатывать вдоволь.
— Ну так? — все еще не понимал К. — Вот и была бы ему работа вместо службы посыльного.
— Вместе службы посыльного? — изумилась Ольга. — Да разве он ради заработка за нее взялся?
— Кто ж его знает, — отозвался К. — Но ты ведь сама сказала, что ему эта служба не по душе.
