— Ах, К., — вздохнула Фрида, — так трудно во всем разобраться! Конечно, никакого недоверия у меня к тебе нет, а если что от трактирщицы на меня перешло, я с легким сердцем эту порчу с себя сброшу и на коленях буду молить тебя о прощении, хоть я и так мысленно все время перед тобой на коленях стою, пускай и говорю иной раз жуткие вещи. Но что правда, то правда: ты очень многое держишь от меня в тайне; ты приходишь и уходишь, а я не знаю, откуда и куда. Давеча, когда Ханс постучал, ты даже имя Варнавы выкрикнул. Хоть бы раз ты с такой же любовью меня позвал, с какой — по совершенно непостижимой для меня причине — это ненавистное имя выкрикнул! Но если ты мне не доверяешь, как же мне душу от недоверия уберечь, я ведь тогда полностью у трактирщицы в руках, послушаю ее — и по всему выходит, что ты своим поведением только подтверждаешь ее слова. Подтверждаешь не во всем, врать не буду, вон, ради меня даже помощников выгнал. Если б ты знал, с какой жадностью я во всех твоих словах и поступках, сколь бы мучительны они для меня ни были, доброе зерно стараюсь выискать!
— Первым делом, Фрида, — возразил К., — я ровным счетом ничего от тебя не утаиваю. Однако же как ненавидит меня трактирщица, как старается тебя у меня отбить, какими гнусными средствами пользуется и как ты ей поддаешься, Фрида, как ты ей поддаешься! Ну скажи, в чем я скрытничаю? Что я к Кламму хочу попасть, ты знаешь, что ты мне в этом помочь бессильна и, значит, я вынужден действовать на свой страх и риск, тебе тоже известно, а что мне до сих пор это не удалось, ты и так видишь. Или я должен рассказами о своих бесполезных попытках, и так достаточно унизительных, вдвойне усугублять свои унижения? Что, прикажешь мне хвастаться, как я до позднего вечера, замерзая, проторчал понапрасну у кламмовских саней? Счастливый хотя бы тем, что могу наконец позабыть обо всем этом кошмаре, я мчусь к тебе, а кошмар тут как тут, из твоих уст опять на меня наваливается. А Варнава? Ну, ясное дело, я его жду! Он же посыльный Кламма, не я его на эту должность поставил.
— Опять Варнава! — воскликнула Фрида. — Ни за что не поверю, будто он хороший посыльный!
— Может, ты и права, — заметил К., — но это единственный посыльный, которого мне отрядили.
— Тем хуже, — сказала Фрида, — и тем больше тебе следует его остерегаться.
— Он, к сожалению, пока что не дал мне повода даже к этому, — возразил К. с улыбкой. — Он является редко и приносит сущую чепуху, ценность которой разве лишь в том, что исходит она вроде бы непосредственно от Кламма.
— Но сам посуди, — не унималась Фрида, — твоя цель давно уже вовсе не Кламм, это, пожалуй, больше всего меня и беспокоит; что ты через мою голову к Кламму рвался, было достаточно скверно, но что ты, похоже, теперь и от Кламма отвернулся, это куда сквернее, такого даже трактирщица не могла предвидеть. По ее словам, счастью моему — сомнительному, хотя и вполне взаправдашнему, — в тот день конец придет, когда ты бесповоротно осознаешь, что все твои надежды на Кламма напрасны. А теперь, оказывается, ты и этого дня дожидаться не хочешь, откуда ни возьмись, является какой-то мальчуган, и ты начинаешь с ним за его мать сражаться — да так, словно за последний глоток воздуха бьешься.
— А ты мой разговор с Хансом правильно поняла, — сказал К. — Так оно и было. Но неужто вся твоя прошлая жизнь настолько канула для тебя в забвение (за исключением трактирщицы, разумеется, куда от нее денешься), что ты запамятовала, как за каждый вершок приходится бороться, когда с самого низу наверх выбираешься? Как за все цепляешься, что хоть какую-то надежду подает? А эта женщина — она из Замка, она сама мне сказала в первый же день, когда я заблудился и к Лаземану забрел. У кого еще, как не у нее, просить совета да и помощи? Если трактирщица дотошно знает все преграды, что стоят на пути к Кламму, то эта женщина, вероятно, знает, как их обойти, она сама этой дорожкой прошла, по крайней мере, обратно этой дорожкой сюда спустилась.
— Дорожку к Кламму? — переспросила Фрида.
— Ну конечно, к Кламму, к кому же еще, — бросил К. И тут же вскочил. — А теперь самое время нести учителю завтрак.
