— Потерпи пару часиков, когда начнется празднование юбилея. Тогда и наешься. А сейчас еду не достанешь, на кухне все заняты приготовлением к празднику.
— К черту этот юбилей. — Антону снова захотелось немедленно покинуть этот дурацкий замок. Надо же учудить такое — купить эту средневековую развалюху. Страшно подумать, сколько денег на это угрохано и сколько еще придется угрохать, чтобы привести ее в надлежащий вид.
— Послезавтра мы уедем — и ты забудешь обо всем, — примирительно произнесла Анастасия Владимировна.
Антон вспомнил, что так и не выполнил задание руководства партии — привлечь отца к работе. Уедет-то он уедет, а что дальше будет? Он посмотрел на мать, которая со слезами на глазах смотрела на него. Может, и правда, она не в себе. Все-таки возраст. Да и вообще, она всю жизнь любила отца, разве так бывает? Если была бы нормальной, давно бы его забыла, вышла замуж за нормального мужчина — и жила бы припеваючи. Тем более, ему точно известно, что такие предложения были, но она всем отказала. А если сдать ее в психушку? вдруг пронеслась мысль. Пусть о ней там заботятся, лечат. Он уже предчувствует, что в скором времени, если ничего не предпринять, эта старуха добавит ему много забот и хлопот. Ему это надо? У него и без того их немерено. Не за горами президентские выборы, всех поставят на уши. И если он покажет себя положительно, то место заместителя главы Администрации президента ему на девяносто процентов обеспечено. Но сначала надо выполнить первый этап восхождения по карьерной лестнице — уговорить отца на сотрудничество.
Антону стало совсем противно, с отцом ничего не получилось, вдобавок еще поесть, как следует, не удается. Давно он не переживал таких серьезных неудач.
— Антошечка, в следующий раз я непременно возьму с собой значительно больше еды, — услышал он голос матери.
Антон взглянул на нее. До чего же она старая и некрасивая, а ведь когда-то считалась красавицей. Не случайно, отец женился на ней, а сейчас и смотреть на нее не хочет. Он, Антон, осуждать его за это не может, на его место действовал бы точно так же.
— Сейчас надо было брать! — снова рявкнул он и вышел их номера.
За завтраком Каманин наблюдал не только за Антоном. Его снова стал беспокоить Нежельский. Каманину надеялся, что у Ивана кризис в целом уже прошел, и можно быть уверенным, что с ним больше ничего ужасного не случится. Но когда он увидел его утром, то снова заволновался. Нежельский выглядел совершенно потерянным, он почти ничего не ел и так напряженно думал о чем-то своем, что мало кого замечал вокруг. Когда выходил из-за стола, больно налетел на стул, потер ушибленное место и направился дальше.
Каманин постучался в номер Нежельского, не услышал ответа и толкнул дверь. К счастью она отворилась.
Он вошел в комнату. Нежельский лежал на кровати и смотрел в потолок. Он даже не обратил внимания на Каманина, словно его тут и не было. Каманин присел рядом.
— Ваня, с тобой все в порядке? — поинтересовался он.
— А что? — отозвался Нежельский.
— Ты как в воду опущенный. Может, Машу позвать, она врач, осмотрит тебя.
— Я здоров.
— Это же замечательно! — воскликнул Каманин. — В нашем возрасте это самое главное. Все остальное чепуха. Так что нет причин для печали.
Нежельский впервые за разговор повернул в сторону Каманина голову.
— Я всю ночь не спал.
— Это называется бессонницей, — попытался пошутить Каманин.
— Мы всю жизнь проспорили.
— Было такое, — подтвердил Каманин. — Но разве это плохо?
— Дело в другом.
— В чем же?
— Я тебе всю жизнь невероятно завидовал. Черной завистью, а совсем не белой.
Несколько мгновений Каманин молчал.
— Случается с нашим братом. Но ты же не делал ничего противного.
— Делал, Феликс. Я всю ночь думал об этом.
— О чем именно?
— Должен ли я тебе признаваться.
— И каков результат?
— Я должен. Будет неправильно, если ты не узнаешь.
— А нужно ли узнавать. Все это осталось в прошлом, чего его тащить в настоящее, а значит и в будущее, — пожал плечами Каманин. — Пусть останется все, как есть.
— Странно от тебя слышать такие слова.
— Почему?
— Не ты ли говорил, что правда — это универсальный измеритель всего. Любое отклонение от нее потенциально ведет к разрушению.
— В жизни, Ваня, это правило редко соблюдается. Людям как раз трудней всего выдерживать правду. А часто просто невозможно. Так что может и нам не надо. Жили же долго без нее.
— Именно на это я надеялся все эти годы. Но теперь больше не могу. Я не имею право умирать с этой тайной. Я обязан ее раскрыть. И хочу это сделать в твой юбилей.
— Хорошо, говори. А я тебя внимательно буду слушать.
Нежельский вдруг резко сел на кровати и закачал головой.
— Я должен сделать это публично, при всех.
— Но насколько я, Ваня, понимаю, дело касается нас двоих.
— Да, нас двоих. — Нежельский какое-то время напряженно молчал. — Нет, это касается всех, — опроверг он сам себя. — Позор одного — это и общий позор. Помнишь, ты сам так говорил.
— Помню, то помню, но ведь есть и особые обстоятельства. В церкви чтобы человек облегчил душу, он исповедуется не при всех, а только священнику. И многим это помогает.
